– Я же видел, что ты не контролируешь его. Как он соскочил с поводка?

– Не буду врать, я не знаю, – призналась Констанция. – Я даже не знаю, в какой момент это случилось.

– Я думаю, ты сама отпустила его.

– Я? Зачем?

Мужчина пожал плечами.

– Чтобы он попал в еще большую зависимость от твоей доброты, например. Или чтобы вас нельзя было связать друг с другом. Чтобы казалось, будто он действует самостоятельно. Да мало ли зачем? Если ты готовила его к тому, чтобы он занял мое место, то он должен быть ментально чист. Вот ты и отпустила его на волю.

– Если бы дела обстояли так, как говоришь ты, – Констанция сделала упор на это «ты», – то я бы не позволила ему уйти. И не стала запечатывать печать.

– Поэтому я и удивился. Мы вернулись к тому, с чего начали, Конни. Или же… – декан задумался. – Или же ты хотела его остановить, но у тебя не хватило сил. А он давно не на поводке… Интересный получается расклад. У нас под боком ходит Высший, как ты говоришь, идеальный инструмент, который никто из нас не может контролировать.

– Вот поэтому я думаю, – с торжеством заключила Констанция, – что запечатать печать было идеальным вариантом.

– Нет! – оборвал ее декан и повторил спокойно. – Нет, это был плохой вариант.

– Мы снова вернулись к тому, с чего начали, – с насмешкой произнесла Констанция, растягиваясь на диване. – Так в чем состоял твой запасной план, Кай?

Кай вздохнул.

– Неужели так непонятно?

– Непонятно совсем, – призналась Констанция. – Терпеть не могу такие слова, но да, я не могу даже предположить, что ты собирался сделать в случае неудачи эмиссара.

– Все просто, Констанция. Я собирался отправиться туда сам.

– В могильник? Но… зачем?

– В могильник, – кивнул мужчина. – Затем, что… Знаешь, есть такое понятие «встречный пал». Когда пожар невозможно потушить, навстречу ему пускают другой пожар. Один огонь съедает другой. Гореть становится нечему и пожар прекращается.

– Нет, – прошептала Констанция, – ты не стал бы… Зачем?

– Стал бы. Затем, – декан обернулся к бару и через пару секунд в его руке будто из ниоткуда возник широкий стакан с коричневой жидкостью, распространявшей странный сладкий запах. Декан сделал глоток и кивнул. – Сто лет не пил ничего похожего. Я думал, будет хуже.

– Не заговаривай мне зубы, Кай, – зло сказала Констанция. – Я не могу поверить, что ты всерьез рассматривал такой вариант.

– А какой у меня выход, Констанция? Я обязан всерьез рассматривать все варианты. Конечно, я не хотел бы его применять, этот план. Но он у меня был. А теперь его нет. Но я не могу сидеть и гадать, как там твои эмиссары – два неконтролируемых Высших. И оба – твоего производства, заметь, – он поднял стакан, будто салютовал то ли Констанции, то ли последним каплям заката, и сделал большой глоток.

– Ради справедливости, только один моего производства, – возразила Констанция. – Девчонка из группы Эвелины.

– Девчонку сделала ты, ради справедливости, – сказал декан. – Эвелина так и не смогла с ней ничего поделать.

– Ты что, ее помнишь? – удивилась Констанция.

– Конечно, помню. Я помню всех, не забывай. Вообще всех.

– А, поэтому, – расслабилась Констанция. – А я-то было подумала, что ты заметил в ней что-то… особенное.

– Да, и это тоже, – кивнул декан. – Но теперь это не играет никакой роли. Разве что наши шансы на спасение не так уж малы…

– Тем более, – сказала Констанция. – Зачем тебе запасной план?

– Затем, что я в них не уверен. Два эмиссара против Древних сил.

– Против спящих Древних сил, – поправила Констанция.

– Против просыпающихся Древних сил, – поправил Констанцию декан.

Констанция вздохнула.

– Они справятся. Я уверена. Теперь даже больше, чем раньше. Там двое Высших, хотя хватило бы и одного Мурасаки.

– Ну хорошо, – сухо произнес декан. – Допустим, ты права. Допустим, у них все получится. И что тогда мы будем делать дальше?

– В каком смысле? – удивилась Констанция. – Жить, конечно.

– Мы будем жить здесь, – насмешливо произнес декан, – а там, в могильнике, будут жить двое Высших такой силы, которая позволяет им взять верх над Древними силами. Как думаешь, что они захотят потом?

Констанция пожала плечами.

– Надеюсь, ничего.

– Они захотят вернуться, – сказал декан.

– Едва ли. Но даже если… – Констанция снова сделала глоток из своего бокала и зажмурилась. – Даже если они захотят, они не смогут. Как? Печати теперь закрыты. Других способов быть не может.

– Откуда мне знать как, – декан вздохнул и посмотрел на Констанцию. – Скажи лучше, насколько они… мстительны. Твои бывшие студенты.

Констанция задумалась. Сигма ее удивила не столько успехами в учебе, сколько отношением к своей учебе. Для нее это было крайне важно. На ее памяти студенты никогда так не относились к учебе. Она готова была грызть зубами все, чего не понимала. Но при этом ничего выдающегося в ней Констанция не видела. Кроме разве что того, что почему-то именно на нее Мурасаки положил глаз. Констанция так и не поняла, чем именно она его привлекла. Но была ли она мстительной? Нет, скорее упрямой. Мурасаки? Мурасаки был… Если говорить честно, Мурасаки ее удивлял. Она думала, что читает его как текст на экране, но у этого текста все время оказывался подтекст. И еще один. И другой. Разве она знала, что он увлечется Сигмой? Нет. Разве она думала, что он способен взбунтоваться и пойти против нее? Нет. Да если на то пошло, она даже не знала, в какой момент он освободился от ее контроля. Она ведь считала, что это невозможно. Да, когда он начал носиться с печатями, она заподозрила неладное, но он пообещал их не трогать. А потом нарушил свое слово. Потому что его желание значило для него куда больше, чем… что? Вот в чем была сложность работы с Мурасаки. Он не признавал авторитетов кураторов и декана. Захочет ли он отомстить? Едва ли.

– Если говорить откровенно, я не знаю, мстительны ли они. Думаю, что нет. Но я не могу гарантировать, что в одни прекрасный день им не захочется отомстить нам.

– Что ж, и на том спасибо, – пробормотал декан. – Зато я могу гарантировать, что им захочется вернуться. И я боюсь, что однажды они придумают, как это сделать.

– Не разбудив Древних? Едва ли.

– Ты слишком уверена в своих догадках, – грустно сказал декан. – Это тебя однажды погубит. Почаще сомневайся, Конни. Это полезно… для выживания.

– Мне казалось, тебе нравится моя самоуверенность.

– Это разные вещи.

Они замолчали. Констанция допила коктейль и отбросила бокал куда-то в сторону, он с тихим шорохом откатился к дальней стене и замер там. Кай тоже допил свой темный ром и опустевший стакан сам собой оказался на стойке бара. Мужчина и женщина смотрели в окно, на темное небо без звезд и лун и видели в этой темноте каждый свое. Хотя на самом деле там было только ночное небо. В нем не было ответов на вопросы, в нем не было намеков на будущее или теней прошлого. В нем не было ничего. Поэтому они и приходили в это место.

– Ладно, – сказала Констанция, – хорошо. Я согласна. Нам нужен запасной план.

– Так-то лучше, Конни, – тихо сказал декан и пересел на диван.

Диван был восхитительно мягким, а подушка под головой идеально повторяла изгиб шеи и затылка. И это было невыразимо приятно, будто до сих пор Сигме приходилось спать на камнях. Сигма ощущала шеей плюшевую поверхность подушки и наслаждалась этим чувством. Простое прикосновение плюша к шее, а столько удовольствия! Она погладила пальцами обивку дивана. Шершавые рубчики чередовались с крохотными торчащими ворсинками. Изумительно! Такие разные ощущения и их чередование, и то, что она может ощущать телом – и мягкость плюша, и колючки ворса и шершавость ткани доставляли ей настоящее наслаждение. Сигма провела ладонью еще раз по ткани дивана и вдруг замерла.

Стоп! Откуда такая эйфория? Сигма не понимала. А если сейчас она откроет глаза и начнет восхищаться потолком? Дальше что? Улыбаться просто потому, что можешь улыбаться? Она зажмурилась и стиснула губы.