С этого момента ее жизнь упростилась. Она действительно оказалась фотографом, жила одна в двухкомнатной квартире на первом этаже. Ей было столько лет, на сколько она выглядела. И даже ее налоги оказались в полном порядке. Полицейский, который ей все это рассказал и принес справку, временно удостоверяющую ее личность, сам выглядел удивленным.

– Люди… творческих профессий часто бывают небрежными. Просроченные паспорта, фиктивная регистрация. Долги, штрафы. А у вас все, как у нормальных.

Видимо, с точки зрения полицейского фотографы были безмозглыми наркоманами, но у Симы не было никакого желания открывать ему глаза на истинное положение вещей. Ведь, скорее всего, он чаще сталкивается с ненормальными фотографами, чем с нормальными – у которых есть техника, заказы и даже заполненные налоговые декларации. Хотя тогда Сима понятия не имела, как ее заполнять и, честно говоря, даже как она выглядит.

Когда Симу выписывали, она все еще не помнила, что с ней случилось и как она попала в больницу. Кто ее родители, как зовут подруг, есть ли у нее мужчина – ответы на эти вопросы оставались для Симы загадками. Врач предупредил, что часть воспоминаний может и не вернуться. Но лучше не трезвонить об этом налево и направо, чтобы кто-нибудь, не очень чистый на руку, не воспользовался ее амнезией.

– И еще, – добавил врач, слегка смутившись, – те люди, которых вы любили… возможно, вы к ним ничего не испытаете, когда увидитесь. Это не страшно. Родственники останутся родственниками. А остальные… – он не договорил и отвел глаза, но Сима все поняла. С остальными, если такие обнаружатся, придется разбираться по ситуации. Но у нее было странное чувство, что разбираться ни с кем особенно не придется.

Так и оказалось. С Тати она познакомилась уже после больницы. Постепенно Сима обросла приятелями и знакомыми разной степени близости, но даже про себя остерегалась называть их друзьями. И она не вспомнила никого, ни одного человека из своей жизни до больницы. И чем дольше Сима над этим размышляла, тем более странной ей казалась ситуация. Если бы не квартира, не документы, можно было бы подумать, что ее просто-напросто не было до того момента, как она открыла глаза в больнице. Но… это невозможно. Взрослый человек не может возникнуть из ниоткуда, тем более умеющий говорить, ходить и фотографировать.

Впрочем, иногда на грани между сном и явью, в момент засыпания, Симе казалось, что воспоминания о прошлом возвращаются – чья-то ехидная улыбка, амфитеатр лекционной аудитории, строгая черноволосая женщина, учебник с формулами. Но все эти воспоминания были такими мимолетными, неосязаемыми, тающими – не то что те, которыми она занималась в больнице, так что Сима даже не знала, были ли они на самом деле воспоминаниями, а не короткими снами – попыткой сознания переосмыслить события прошедшего дня. Так что сюрпризы с потерянными вещами, скорее всего, подкидывала вовсе не квартира, а ее собственная голова. Но ей нужен был этот бальзам! Не тащиться за же ним прямо сейчас на другой конец города, в магазинчик алтайских трав при Ботаническом саде!

Сима рывком распахнула шкафчик. Бальзам стоял на верхней полке – там, где ему и полагалось быть. Пузатый стеклянный флакон, мятная жижа внутри, этикетка. Сима покачала головой. И так всегда.

– Иди сюда, беглец, – вздохнула Сима, снимая флакон с полки.

Как хорошо, что это случилось сегодня, а не завтра, когда у нее точно не хватит сил ударяться в воспоминания. Нет, все-таки зря она пожалела Тати. И скорее всего, за завтрашний день она еще не раз поклянется, что больше не будет никого жалеть, кроме самой себя. Но сейчас… сейчас уже поздно что-то менять. Так что соберись, Сима, и иди спать. Завтра тебе понадобятся все силы, которые ты найдешь.

Почему деструкторы не убегают от своих хозяев, Мураски точно знал. Им просто некуда бежать. Другой вопрос: почему конструкторы не убегают от своих заказчиков? Они-то могут создать себе подходящий мир и скрыться в нем. Но почему они так не делают? Или все-таки делают? Ведь зачем-то Академия выпускает каждый год десяток создателей. Как и десяток разрушителей, впрочем. И не сказать, что они сидят без дела. Вот он, Мурасаки, точно не сидит. Без дела он мог позволить себе только лежать. Когда уставал. Вот он и лежал, глядя в небо, и думал о разных бесполезных вещах.

Все чаще ему приходила в голову идея, что хотя они бессмертны в понимании обычных людей, на самом деле они не живут вечно. Старение Высшим не грозит, болезни тоже. А что еще значится в причинах смерти? Травмы? Мимо. Хотя, конечно, прямое попадание ядерной боеголовки… С другой стороны, как бы эта боеголовка в него попала? И даже если попадет, Высший сумеет остановить любые реакции, что в ней, что в себе.

Но есть нечто другое. Определенно есть. Какая-то сила, которая заключена в Высших. Ведь не зря в последний день перед выпуском они проходили эту странную процедуру проверки потенциала.

Логично, что-то такое должно быть. Ведь Высшие должны откуда-то брать силы на разрушение или создание. Из ниоткуда не берется ничего. Высшие в буквальном смысле отдавали себя каждому акту творения или разрушения. И наверное, этих сил было довольно много, чтобы продуктивно служить своим хозяевам… веками? Тысячелетиями? Но все силы иссякают, рано или поздно. И рано или поздно силы закончатся и у Мурасаки. И тогда он что? Растает? Исчезнет? Превратится в обычного человека, который состарится и умрет? Скорее всего. Если только он не научится восстанавливать запас этих сил. А где их восстанавливать и как – Мурасаки не знал. Это им не объясняли

Вспоминая учебу, он видел, что им вообще мало что объясняли. Их учили пользоваться собой и относиться к себе как к сложному компьютеру. Вот здесь есть ресурсы на то и на это. Можете сделать это или то. Правильнее будет вот так. Продуктивнее вот так. Повысить производительность можно эдак. И не забывайте протирать пыль на горизонтальных поверхностях. О том, как они устроены внутри, им никто не рассказывал. Только в самых общих чертах, как тогда Констанция Мауриция: «у Высших не может быть детей». И книг на этот счет не было. И обучающих видео. Может быть, потому, что никто толком и не знал, откуда берутся Высшие и как они на самом деле устроены внутри. И за счет чего они могут все то, что могут. Научились отличать конструктора от деструктора, учат каждого заниматься своим делом – и на том спасибо!

Мурасаки закрыл глаза, потом снова открыл. Небо определенно ему нравилось больше, чем пляшущие красные пятна под веками. Можно, конечно, снять напряжение с сетчатки, погасить все эти микроколебания и импульсы, – все в его силах. Но с его силами заниматься такими мелочами – все равно что устраивать извержение вулкана ради яичницы. Поэтому он просто лежал и смотрел на небо и думал о всякой ерунде, чтобы не думать о серьезных вещах. Хотя в его положении – поди разберись, что ерунда, а что серьезные вещи. У Высших нет ни психоаналитиков, ни супервизоров, которые помогли навести порядок в мыслях и чувствах. Даже книг или фильмов про Высших нет, потому что Высшие не пишут книг и не снимают фильмов. А все остальные – некомпетентны и едва ли в состоянии понять, что творится в голове, сердце и остальных частях тела Высших. Мурасаки вздохнул. Наверное, вот для этого и нужны друзья – поговорить. Но друзей у него тоже нет. Не то чтобы Высшим было сложно дружить. Высшим было сложно дружить с одержимым Высшим. А Мурасаки считали именно таким. Одержимым. Свихнувшимся на своей первой любви. И ему было абсолютно, полностью наплевать, что о нем думали.

Он развернул сеть ловушек на Сигму по всем уголкам всех мыслимых и немыслимых реальностей. Он тратил на это все свободное время, пока сеть не опутала все, где был хоть какой-то намек на возможность физического существования. Но все оказалось впустую. Сигмы не было нигде. Совсем нигде. Мурасаки ждал и надеялся, что какая-нибудь ловушка сработает раньше, чем он исчезнет. Но пока ловушки молчат – только и остается, что смотреть в небо, лениво лепя из облаков прекрасные воздушные замки и отпуская их в вольное плавание по волнам ветра.