Мурасаки напустил на себя небрежный вид, будто случайно пнул камешек, подбросил его носком туфли и поймал в ладонь. Известняк. Легко сгорит. Что ж, пригодится на крайний случай.

И только когда до дома оставалось всего несколько метров, Мурасаки увидел тень. Две тени. В тени дома. На скамейке. Ну конечно! Он же вывел эту скамейку из зоны наблюдения охранных систем, когда ее облюбовали местные морские птицы – белые, грузные, с желтыми клювами, на которых иногда отвисали мешки, заполненные рыбой. Вот и получил нежданных гостей. Сам виноват.

– Любишь ночные прогулки? – спросила одна из теней голосом Констанции Мауриции.

– Люблю тихие одинокие прогулки, – с улыбкой ответил Мурасаки. – Как вы видите, даже дом не гарантирует мне одиночества, только побережье.

Они приблизились к нему. С Констанцией Маурицией была девушка. Женщина. Марина. Его однокурсница Марина. А ее-то что сюда занесло?

– Мне бы очень хотелось узнать, как продвигается твоя задача, – начала Констанция Мауриция тем тоном, которым обычно отчитывала его, когда была куратором.

– Нормально продвигается, – ответил Мурасаки, бросив быстрый взгляд на Марину.

– Я подумала, тебе нужна помощь, – холодно сказала Констанция.

– Возможно, – кивнул Мурасаки. – Но я хотел найти Раста и Чоки. Впрочем, сойдет и Марина.

– Что значит – сойдет? – впервые подала голос Марина. – Я…

– Помолчи, – поморщилась Констанция Мауриция. – Зачем тебе Раст и Чоки?

– Для более стабильного контакта. Они контактировали с печатью… – Мурасаки сделал паузу и выразительно посмотрел на Марину, а потом – на Констанцию Маурицию. – Я могу говорить открыто?

– Марина в курсе, – но что-то в голосе Констанции Мауриции заставило Мурасаки подумать, что это Марина думает, что она в курсе. А на самом деле она знает только малую часть.

– Они контактировали с печатью и тоже уловили волну передачи. Связь не всегда бывает стабильна и это очень мешает нашему общению с Сигмой.

– Надеюсь, на этот раз вы обсуждаете не твои трусы?

– На этот раз, – ехидно сказал Мурасаки, – Сигму не интересуют мои трусы, можете за них не переживать. Но если они интересуют вас, то могу просветить – они фиолетовые.

Констанция Мауриция закатила глаза. Марина поджала губы.

– Так какую помощь может мне предложить Марина? – спросил Мурасаки все тем же веселым тоном.

– Партнерскую, – ответила Констанция. – Мне кажется, одиночество плохо на тебя влияет, Мурасаки. Тебе надо с кем-то обсуждать происходящее. Делиться гипотезами. Слушать критику.

– То есть канал связи ты поддерживать не сможешь? – уточнил Мурасаки, поворачиваясь к Марине. – Только шпионить?

Констанция вздохнула.

– Вот это я и имела в виду, когда говорила, что одиночество на тебя плохо действует, Мурасаки.

– На меня плохо действует разлука с моей любимой девушкой, Констанция Мауриция, – ответил Мурасаки.

– Столько времени прошло, – начала было Марина.

– Да, – резко ответил Мурасаки, – чем дольше действует силовой фактор, тем масштабнее разрушения, тебе ли не знать, Марина?

Марина пожала плечами.

– Итак, на какой вы стадии сейчас? – спросила Констанция Мауриция.

– Восстановления умений, необходимых для того, чтобы перейти к практической части вашего плана, Констанция Мауриция.

– А не слишком ли долго вы их восстанавливаете?

– А вы бы не старались так сильно ее убить, восстановление пошло бы быстрее.

– Это была необходимость, – отрезала Констанция. – Ты сам мог бы понять.

– Сомневаюсь.

Они помолчали. Мурасаки рассматривал дом. Нет, ему совершенно точно не хотелось впускать сюда Марину. И Констанцию Маурицию тоже. Но если Констанцию он мог бы впустить, то Марину – ни за что и никогда.

– Что ж, – сказал Мурасаки, – доброй ночи. Марина, увидимся завтра утром. Где тебя найти в городе? Или ты приедешь сюда?

– Я планировала остановиться у тебя, – сказала Марина.

Мурасаки рассмеялся.

– Это мой дом. Он одноместный.

– Раньше ты был другим, – сказала Марина.

– Скажи спасибо Констанции Мауриции за то, что я стал таким, – бросил Мурасаки и направился к дому. – Встретимся завтра, когда будет светло. Поговорим.

Сказать, что он злился – ничего не сказать. Мурасаки был в ярости. Отделаться от Марины – раз плюнуть. Но сам факт, что Кошмариция притащила ее сюда! Что Констанция пообещала Марине, что та покорно согласилась? Впрочем, об этом можно будет спросить завтра. В том, что Марина приедет, он не сомневался.

Он вошел в дом, почти автоматически пробурчал системе про усиленную охрану периметра, выгреб из кладовки горсть орехов и отправился на верхний этаж, где к потолку был приделан гамак. Есть орехи в гамаке – то еще приключение, но зато можно сосредоточиться на процессе и отключиться от эмоций. И все равно Мурасаки злился. В первую очередь – на себя. Какой же он глупец! Почему он решил, что Кошмариция оставит его в покое после той ссоры? Она бы, может, и оставила, если бы речь шла про их отношения. Но речь шла о гибели мира. Вернее, о шансе его спасти. Мурасаки вздохнул. Если подумать, шансов у этого мира не было совсем. Потому что спасение мира зависело от одной-единственной девушки, не доучившейся в Академии и потерявшей память. И еще немного от него – эгоистичного деструктора, который может связываться с этой девушкой по одному каналу связи с очень ограниченной возможностью передачи информации. А ведь для спасения мира надо сделать много, очень-очень много. Вообще, если отбросить эмоции и его чувства к Сигме, и посмотреть на ситуацию со стороны, он бы поставил на Древних. С другой стороны, если ничего не делать, то ничего и не будет. А если делать, то возможно, что-то и изменится. Что они теряют, в конце концов? Неудачная попытка не ухудшит ситуацию.

С другой стороны, а он-то почему не переживает? Опять же, если оставить в стороне эмоции и посмотреть на ситуацию трезво. У него нет запасной реальности. Гибель ждет и его тоже. Его лично. И Сигму. В этом смысле он на одной стороне с Констанцией, деканом и всеми остальными, кто хоть что-то понимает в происходящем и может как-то изменить ситуацию. Тогда почему Мурсаки брыкается? Надо признать, что Констанция может знать о происходящем больше его. Нет, не так. Не «может». Знает. Он ведь думал, что к выпуску из Академии узнал о мире все, а оказалось, что нет. От иллюзии полного понимания мироустройства Мурасаки отказался, хоть и с трудом. Не исключено, что помимо могильника у Констанции есть и другие секреты. Которые, как она думает, не имеют отношения к этой проблеме, но которые дают более полную картину мира. Мурасаки вздохнул. Не пойдешь ведь, не скажешь: «Констанция Мауриция, дайте мне доступ ко всем вашим знаниям». Знания – не память, их нельзя получить при ментальном контакте, а то давно вся учеба свелась к тому, что учитель сверлит взглядом каждого ученика.

Значит, что? Значит, надо не противостоять, а сотрудничать, вот что надо. Придурок ты, Мурасаки, пробормотал он, забрасывая в рот последний орех. Сейчас Констанция не станет отбирать Сигму. Сейчас она ей нужна. Сейчас Сигма нужна всем. Только всем нужна Сигма в ее нормальном виде. С восстановленной памятью и умениями. Это он будет любить ее любой. Но им она нужна для дела. И тут можно бы, конечно, решить, что надо брать от Констанции все, что она может ему дать, включая Марину. Но при этом надо каким-то образом скрыть, что он собирается воспользоваться печатью. Задача со звездочкой. Но ничего, он справится.

Мурасаки нашел Марину в городе. Она завтракала на террасе кафе и одновременно излучала недовольство, которого хватило бы затопить весь город. Неудивительно, что официанты становились все мрачнее и мрачнее, а посетители раздражались по пустякам. То приборы неправильно лежат, то тарелки некрасиво стоят, то еда на тарелках выглядит недостаточно аппетитно… Мурасаки покачал головой. Пора спасать это кафе от разрушения!