Но дома, конечно, залезть в архивы не получилось. Потому что стоило Симе принять душ и сесть за ужин, как позвонила Тати.

– Давай рассказывай! – потребовала Тати. – Водитель симпатичный?

– Под маской не видно. Но вроде да. Германом зовут.

– Уж полночь близится, а Германна все нет, – фыркнула Тати.

И она туда же!

– Вот-вот, он все ждал, что я это скажу, – призналась Сима.

– А ты не сказала?

– Нет.

– А почему? – удивилась Тати.

– Потому что я не знаю этой фразы. Или не помню.

– Ну как так? Это же вообще база, как… как… – Тати на мгновенье задумалась. – Ну это же Пушкин, Сим. «Я помню чудное мгновенье…» Давай, продолжай!

– Я не могу! Я не знаю!

– Так, ладно, может, вы что-то другое учили на память. «Я к вам пишу, чего же боле?»

– Может, более? – уточнила Сима.

– То есть «Онегина» ты тоже не помнишь?

– Видимо, нет. Он такой же известный, как Пушкин?

– Ты прикидываешься, что ли? Пушкин его и написал. Пушкин написал поэму «Евгений Онегин».

– А, – сказала Сима и прислушалась к себе. Нет, ничего не отозвалось. Никаких воспоминаний.

– Ладно, зайдем с другой стороны, – предложила Тати. – Кто милее всех князю Андрею?

– Понятия не имею. А какие варианты?

Тати захохотала.

– Дуб, например. Небо Аустерлица.

– А женщин у него совсем не было?

– Сима, это потрясающе. Как ты умудрилась забыть всю школьную программу по литературе?

– Не знаю, – вздохнула Сима. – Может, я не всю ее забыла? Может, что-то помню?

– Слово о полку Игореве, – тут же предложила Тати. – Мцыри… Но в горло я успел воткнуть и там три раза повернуть мое оружие… Нет?

– Кровожадно звучит, – пробормотала Сима. – И автор садист, так смаковать убийство.

– Так на парня барс напал, – вздохнула Тати. – Ясно. Лермонтова тоже пропустим. А что насчет «Спокойно, Маша, я Дубровский»? Хотя, нет, это тоже Пушкин, а ты его не помнишь. И Толстого не помнишь. Дай-ка подумать, кого я сама помню, – Тати немного посопела в трубку, потом рассмеялась. – Да я и сама ничего не помню, не переживай.

– Я и не переживаю, просто не по себе, – призналась Сима. – Может, я половины шуток не понимаю, если ничего этого не помню.

– Может, – легко согласилась Тати. – Но я за тобой такого не замечала. Да и вообще, мы же с тобой фотографы, а не учителя русской литературы. Зачем нам это помнить? Нам бы не забыть клиенту снимки отправить, вот это гораздо важнее…

– Кстати, о клиентах, – вспомнила Сима. – Ты не помнишь, я тебе не показывала фото парня в черном свитере, расшитом пайетками? На фоне неба с облаками. С нижнего ракурса.

– Звучит интересно, – призналась Тати. – Но не помню, чтобы видела. Так что присылай. Посмотрю, оценю, выскажусь.

– Это давно было. Не могу вспомнить, когда. Думала, может, ты помнишь. Хотя бы примерно.

Тати вздохнула.

– Нет, Симочка, совсем не помню. А как этот парень выглядел?

Сима задумалась. Она видела его так ясно, будто снимок был перед ней. Но почему-то никак не могла подобрать нужные слова.

– Черноволосый. Худой. Глаза как запятые.

– Азиат, значит? Нет, не помню. Но ты же ведешь архив?

– Веду, – согласилась Сима. – Придется покопаться там как следует. А то вспомнила сегодня кадр, клиента вспомнила, локацию вспомнила, а вот когда это было – никак не могу вспомнить.

– Расслабься, – посоветовала Тати. – Выброси из головы. И все вспомнится само.

– Если бы это было так просто, – прошептала Сима.

Совет Тати оказался самым нерабочим из всех советов Тати и закончился тем, что Сима уселась перед компьютером и начала просматривать архив – от самых новых папок к самым старым. Она успела вернуться почти на девять месяцев назад, когда глаза начали слипаться. Что ж, если память продолжает стираться, то по крайней мере, не за последний год. Уже хорошо.

Сима добралась до постели, включила будильник и только потом вспомнила, что так и не выпила таблетку. Надо бы встать, а то если голос решит с ней поговорить завтра во время съемок, это будет совсем некстати. Сима закрыла глаза. Да и пусть. Надо будет уточнить у него, знает ли он этого писателя, которого знают все… как его… что-то такое военное…

«Пиковая дама» читалась с трудом. Нет, проблема была не в карточных играх – в них Сима разобралась до странности быстро, настолько быстро, будто и не разбиралась, а вспоминала. Сима даже удивилась: сначала эпидемиология, теперь висты и ставки. Странный набор знаний для фотографа, не так ли? Какие еще знания припрятались в извилинах ее мозга?

Но какие бы знания там ни скрывались, достать их не получалось. Симе никак не удавалось понять то одну ситуацию, то другую. А такие вещи не погуглишь. Почему инженер часами стоял под окнами? Разве он не должен был работать? Зачем девушки брали с собой Лизу, когда им надо было поправить детали туалета? Зачем Лиза возвратила письмо инженера, раз он ей так откровенно нравился? То есть часами смотреть из окна – это нормально, а взять письмо из руки мужчины – неслыханная дерзость? Ну ладно, допустим, тогда были приняты такие ритуалы ухаживаний… Почему они удивляют Симу? Почему они кажутся ей дикостью, словно Сима впервые о них слышит? Она ведь читала все эти книги, понимала, чем граф отличается от барона, как устроено общество, как принято общаться… Наверное. Ведь она закончила школу и, судя по ее ощущению, не так уж и плохо закончила. Значит, все это она учила, читала, пропускала через себя. А теперь она всего-навсего перечитала книгу, а такое чувство, словно посмотрела кино без звука. Как будто целый пласт знаний исчез без следа. Нет, это не амнезия, это что-то другое. Ведь какие-то знания должны были остаться? Как с биологией, например. Или математикой. А здесь – белый лист.

Сима решительно отложила читалку, заварила чай и вскрыла шоколадку. Не такая уж это сложная задача – понять, что происходит в книге. Надо разобраться.

Итак, есть старая бабка, которой какой-то граф назвал три карты, на которые надо ставить, чтобы выиграть. Бабка таким образом отдала свой долг и потом еще однажды помогла какому-то молодому человеку. Вроде бы никаких тайн.

Есть молодой человек, инженер, который не играет в карты, но наблюдает за игрой. Он приходит к бабке, просит назвать ему эти три карты, но бабка вместо этого умирает. Прямо во время разговора. То ли случайно так совпало, то ли специально – непонятно.

Что еще? По какой-то причине этот инженер не мог просто так прийти и напрямую поговорить с бабкой. Вместо этого он строит хитроумную многоходовку с использованием девушки, которая живет с бабкой. Откуда он узнал, что девушка его в итоге позовет домой? Непонятно.

Инженеру мерещится бабка и он решает пойти и поставить на те три карты, что ему выдала галлюцинация. Ну, придурок одним словом. Сам себе придумал, сам себе поверил, сам себя разорил. Сима хихикнула. Надо же, книга на самом деле про галлюцинации и голоса в голове. Ничуть не удивительно, что Германн потом оказался в сумасшедшем доме. Он там оказался бы при любом повороте событий – ведь он сошел с ума еще до игры, а когда у него начались галлюцинации в виде бабки.

Ну и о чем книга? О том, как человек сходит с ума, очевидно. Или даже сошел. Возможно, вся эта сосредоточенность инженера на играх, попытка найти закономерность в раскладах – тоже признак болезни ума. И?

Сима задумалась. И что, в самом деле? Допустим, поехала у человека крыша. Возможно, это наследственное. И что? Бойтесь психов – в этом смысл книги? Не верьте галлюцинациям? М-да. Вроде бы очевидная истина, зачем о ней книги писать? Задачка не стала проще, задачка стала только сложнее.

Ладно, тогда нужен другой способ ее решить. Например, по аналогии. С другой книгой? Ни одной книги в голову не приходило, как назло. Ладно, возьмем фильмы. В кино обычно есть проблема и герои ее решают. Или хотя бы пытаются. Какая проблема в «Пиковой даме» у Германна, раз он главный герой? Хочет выиграть в карты? А зачем? Ради денег? Вроде бы не нищий, есть-спать есть где. Даже девушки находят его интересным, значит, за собой ухаживает, не пахнет от него. Зачем вообще люди играют в карты? Вот Мурасаки зачем играл?