– Жилетку тебе оставила.

– Жилетку помню. А о чем мы говорили?

Сигма пожала плечами.

– Не помню. Зато помню, как ты мне носил кофе в библиотеку, – вдруг сказала Сигма. – А сам сидел отдельно от меня со своими девочками.

– Исключительно ради нашей с тобой безопасности! Я бы не смог учиться, если бы ты сидела рядом!

Сигма смотрела на Мурасаки.

– Ты расстраиваешься, что сейчас… все иначе?

Мурасаки удивленно поднял брови.

– А сейчас все иначе?

– Я не знаю, – призналась Сигма. – Ты… – она запнулась. Поняла, что краснеет и неловко улыбнулась. – Извини, я не могу об этом говорить. Я правда не знаю.

Мурасаки улыбнулся, будто бы его совсем не расстроили ее слова.

– Не все сразу, Сигма, не все сразу.

– Но… тебя ведь расстроит, если я… Если я не…

Мурасаки вздохнул.

– Ты не обязана меня любить.

– Я понимаю. Но тебе наверно тяжело это принять.

– Знаешь, – серьезно сказал Мурасаки, – мне тяжело было принять то, что ты умерла и тебя больше нет. Потом, что ты есть, но ничего не помнишь и считаешь меня голосом в голове, а я так далеко от тебя, что не могу даже увидеть. А теперь… нет, теперь мне не тяжело. Не буду врать, что мне все равно. Мне не все равно. Но… – он вздохнул. – В моей комнате в Академии на потолок проецировалось звездное небо.

– Как в моей спальне, – улыбнулась Сигма.

– Вот именно, – кивнул Мурасаки. – Это дает мне надежду.

– На что? – вскинула голову Сигма.

– Что я смогу тебе понравиться снова, – Мурасаки все еще не улыбался, но Сигма видела, что его глаза развеселились. – Хотя бы до такой степени, чтобы ты не выгнала меня жить в отель.

– О, ну этого ты можешь не бояться, – улыбнулась Сигма. – Никуда я тебя не выгоню. Отели же не работают. Локдаун. Будешь жить у меня.

– Тогда в моих интересах немного потянуть время с этой пандемией, – фыркнул Мурасаки.

– Я тебе потяну!

Он рассмеялся. А потом кивнул на реку.

– Тогда давай заниматься делами.

– И что нам надо делать?

– Слушать воду.

Сигма вслушалась. Плеск волн, шорох, рев ветра. Обычные звуки текущей воды. Не такой, конечно, которая течет из крана, но ничего экстраординарного. Нет, как ни крути, все это похоже на… на какую-то игру, наверное? Да, она действительно изменила погоду, небо стало чистым, будто стеклянным. Но она при этом ничего не почувствовала. Ничего. Она знала, что это ее рук дело, а вернее – ее головы. Но ведь это надо как-то ощущать, правда? Когда ты готовишь еду, то берешь руками продукты, что-то с ними делаешь, опускаешь в кастрюлю, поджигаешь огонь на плите, потом ждешь… Или вот моешь пол – берешь мокрую тряпку, протираешь пол, полощешь, отжимаешь и видишь, как сантиметр за сантиметром пол делается чище. А здесь? Неужели ей достаточно посчитать давление воздуха, просто представить, как его можно снизить, и оно снижается? И ведь Мурасаки хотел ей помочь, чтобы она почувствовала себя собой… Высшим… Высшей. А она вроде бы все сделала, но как будто не до конца. Сигма потерла щеку и рассеянно посмотрела на волны. Солнечные зайчики плясали по гребешкам, отражались от поверхности воды, как будто были живыми. Она следила за их игрой, пока не поняла, что в завораживающей пляске пятен света по воде есть ритм, за которым хочется следовать – дыханием, сердцем, пульсом… И в этом ритме было что-то знакомое, что-то такое, с чем она уже встречалась. Не здесь, не сейчас… Печати! Вспомнила Сигма. Это был тот же ритм, который она уловила при реконструкции печатей. Он затягивал, увлекал к себе.

– Мурасаки, – одними губами позвала Сигма. – Ты видишь… ты слышишь?

– Что? – так же тихо спросил он.

– Смотри на солнечные пятна. Не на одно, на все сразу. Помнишь…. Этот ритм?

Мурасаки серьезно кивнул. Прошло, наверное, пять минут, и каждую секунду каждой минуты Сигма посвятила тому, чтобы сопротивляться этому поглощающему ритму, чтобы следить за своим сердцем и заставлять его биться в собственном ритме: систола-диастола, а не вот это безумное чередование…

– Да, – наконец, выдохнул Мурасаки и зажмурился. – Я понял. Это оно. Они.

Они одновременно отвернулись от воды. Хотя Сигме очень хотелось отдаться этому мельтешению света, уйти за ним, раствориться в этом потоке, стать его частью и ни о чем, ни о чем не думать и не тревожиться.

– Просыпаются, да? – тихо спросила Сигма.

– Можно не шептать, они нас не слышат.

– Я просто не могу говорить громко, – ответила Сигма. – Тебя туда… не увлекает?

– Еще как увлекает. Но уходить рано. Я хочу… – он запнулся, – мы должны… заглянуть в информационное поле. Выделить эту линию. И запомнить. А потом… потом нам придется кое-что посчитать.

– Раз надо, значит, надо, – согласилась Сигма. – Может, пойдем по очереди? Один смотрит, второй его держит. А то мало ли… кто-нибудь захочет стать частью линии, – она говорила с улыбкой, но они оба понимали, что это все серьезно.

Мурасаки кивнул.

– Я первый.

– Разумно.

Они снова развернулись к реке. Сели вплотную друг к другу. Сигма протянула руки и взяла Мурасаки за запястья, нащупала пульс. Они ничего не говорили друг другу, потому что оба знали, как должно быть.

– Только не выбрасывай меня в воду, если что-то пойдет не так, – вдруг серьезно сказал Мурасаки. – А то я плавать не умею.

– Умеешь, не ври, – ответила Сигма.

– Все равно не выбрасывай. Пожалуйста.

– Какой же ты придурок иногда, – прошептала Сигма.

Внешне ничего не изменилось. Мурасаки просто сидел и смотрел на воду, разве что с его лица постепенно сползала улыбка, оставляя после себя безликую, ничего не выражающую маску. Даже черты, казалось, сгладились и сделались нерезкими, незапоминающимися. Просто статуя с заготовкой для лица. А Сигма слушала его пульс и не думала ни о чем другом. У Мурасаки были теплые руки, тонкие запястья, желтая кожа, сквозь которую проступали косточки. Все-таки он был очень худым! Сигма, поймав себя на этой мысли, тут же прогнала ее прочь, чтобы не отвлекаться. Все, что ей сейчас нужно, это его пульс и его дыхание. Ничего больше. Минута шла за минутой. Ничего не менялось. Наконец, Мурасаки открыл глаза. Сигма разжала ладони, выпуская его руки и он едва заметно грустно улыбнулся.

– В общем, найти эту линию не очень легко. Надо сразу смотреть на все поле целиком. И ты увидишь такие… как бы узлы. Но не узлы. Линии от них никуда не ведут. Иди между ними. Отфильтруй все, кроме них. И ты увидишь.

– Понятно, – кивнула Сигма. – Я попробую. У меня мало опыта, но я попробую.

– Сигма, тут твой опыт не имеет значения. Ты их или видишь или нет. Нам не надо сейчас их читать. Нам надо их поймать и увидеть. Зафиксировать. Все. Хотя нет, я не прав. Нам не то что не надо их читать. Нам даже трогать их опасно.

– Я и не собиралась, – сказала Сигма. – Натрогалась я уже этих линий… по самое не хочу.

Мурасаки взял ее за запястья. Сигма вздрогнула. Это было вроде бы самое обычное прикосновение. Но он так странно держал ее руки – будто бы боялся, что может их поломать или разбить. Едва касаясь. Невесомо.

– Ты так ни за что не услышишь мой пульс.

– Конечно, услышу, – возразил Мурасаки. – Я знаю, где у тебя вены, – он легко нажал большим пальцем точку на ее запястье, и Сигма сама услышала толчок крови по вене в этом месте.

Сигма улыбнулась.

– Тогда я спокойна.

Сигма окунулась в потоки информации. Вначале ей показалось, что она потеряется в них, но нет, все понятно – вот фундаментальные линии, вот темпоральные, вот информационный шум, вот природные линии… А вот непонятный узел из девяти сходящихся линий. Как ни пыталась Сигма понять, какой слой информации заложен в каждой из них, ничего не получалось. Но чтобы пересеклись девять таких ярких линий, что это должно быть? Что-то масштабное. Желание распутать их, взяться за каждую линию и потянуть, отфильтровать помехи, посмотреть, куда она ведет, было таким сильным, что у Сигмы заныли кончики пальцев. Нет, только не трогать! Не надо! Она сжала и разжала кулаки и тут же она почувствовала на запястье теплые пальцы Мурасаки. Сигма расслабилась. Один узел она нашла, где остальные? Она продолжала бесцельно скользить взглядом по информационному полю, пока опять не зацепилась за такой же узел совсем в другом месте. Мысленно соединила их и вдруг поняла, где будет третий, четвертый, сотый – она переводила взгляд с одного на другой и каждый раз точно попадала на них, на те же многолучевые узлы, чем-то похожие на звезды. Она почувствовала эту закономерность, этот ритм расположения узлов, она могла предсказать, где следующий, и ей хотелось отбросить все остальное вокруг, чтобы увидеть, в какой узор складываются эти звезды, когда между ними нет никаких помех.