Царь Шерэ, что это за звуки? Мрачное идет за ум… Шерэ Плач, быть может… Смех, быть может… Может, пиршественный шум… Отбыл Шерэ за вестями, Но уж весть идет сама: С головой, покрытой пеплом, В потрясенности ума, Окровавленностью лика Изъявляя скорбь и страх, Визирь внутренних покоев Пред царем стоит в слезах. «Да иссохнет царский недруг, Иссуши его Господь, Как от участи Годердзи Сохнут кость моя и плоть. К страшной вести приготовься, Царь! В расцвете естества Мертв твой первенец Годердзи, И Этери с ним мертва. Воевал я, царь, немало, Очи — сытые мои, Но ужаснее кончины Не видал за все бои. Привели к нему Этери, Посадили на кровать, Умирающий к болящей Руки вытянул — обнять… Обнял, и душа из тела Вылетела, точно дым, А несчастная кинжалом Закололася над ним». Побелел Гурген, как саван: «О, злосчастная чета! Всем ветрам теперь раскрыты Царства древнего врата! Сын, зачем оставил землю Прежде сроку своего? Бог, зачем у старца вырвал Посох старости его?» 14 Солнце миру улыбнулось Из-под золота волос, Но земля его улыбку Встретила ручьями слез. Толпы в траурных одеждах Топчутся по площадям. Отереть тоски потоки Руки тянутся к глазам. Реют черные знамена. Скорбь до неба донести — Задымили по столице Поминальные костры. Перед скорбными войсками — Спасалар, вожатый сеч, Встал, глаза потупив долу, Руки положил на меч. Смолкли трубы. Барабанов Смолк победоносный гром. На уста нейдет поэту Стих о доблестном былом, Чтобы не было под небом Звуков неги и любви, Соловьев снесли в подвалы, И замолкли соловьи. Пусто каждое жилище: Провожают стар и млад, Провожают прост и знатен, Обездолен и богат. Вслед за пастырями в ризах Визири шагают в ряд. Не явился только Шерэ, Совести познавший ад. По волнам людского моря, Точно морем голубым, Высоко плывут два гроба: Медный — с нею, белый — с ним. За ворота городские. Вышли. В поле, над горой, Место выбрали пустое, Как наказывал больной, И зарыли, друг от друга Не вблизи и не вдали, — Так, чтоб темными ночами Взяться за руки могли. И пошла кружить по царству Изумительная весть: Что цветам на их могилах Круглый год угодно цвесть. Презирая расстоянье, Призывает как рукой, Роза с царственной могилы Скромную фиалку — той. Но еще одну примету Чудную скажу тебе: От могильного подножья Вдоль по золотой трубе Ключ бессмертия струится, Всё питая и поя. Наклонись к нему — и канет Всякая печаль твоя. К небожителям причислен, Кто нагнется над водой, Кто бы ни был он — хоть зверем Иль букашкою немой. 15 — Что же с визирем-злодеем? Все ли царь к нему хорош? — День и ночь он, ночь и день он На дороге точит нож. — Что затеял? Что задумал? Нож зачем ему востер? — Тени собственной боится Лиходей с тех самых пор. Больше визирем не хочет Быть, до власти не охоч. Плачем плачет, ножик точит Ночь и день он, день и ночь. Тело — в лыке, с видом диким Ножик прячет в рукаве. Бьют несчастного крестьяне Палками по голове. По оврагам, по ущельям, Тощ, как собственная тень, Волком рыщет, смерти ищет День и ночь он, ночь и день. Разучившись по-людскому, Голосит в лесную дичь, То как пес он, то как лис он, То как бес он, то как сыч. То с пастушеской свирелью Лесом бродит, как во сне, То побед былых оружье Следом возит на осле. Всех жилье его пугает, Годное для воронья, И лицо — еще темнее Темного его жилья. Понадеялся спастися, Мертвой душу откупить: Стал с монахами поститься, Воду пить, поклоны бить. Но ни бденье, ни раденье Не смогли ему помочь. — Для чего же ножик точит Ночь и день он, день и ночь? — Очи выколоть он хочет, Ночи хочет! Об кремень Оттого и ножик точит День и ночь он, ночь и день. Важа Пшавела
Раненый барс Таял снег в горах суровых, В долы оползни ползли. Снежным оползням навстречу Звери-туры в горы шли. Шел за турами вожак их С тихим криком: берегись! Вволю нализавшись соли, Стадо возвращалось ввысь. Вот и крепости достигли. Здесь, за каменным щитом, Круторогому не страшен Тот с ружьем и волк с клыком. Но стрелку и горя мало — Новою надеждой полн: На утесе, глянь, оленье Стадо взобралось на холм. И сокрылось. Сном сокрылось! Как бы не сокрыла даль И последнего оленя С самкою! Рази, пищаль! Выстрелил! Но мимо пуля! Не достала, быстрая! Только шибче поскакали Быстрые от выстрела! Звери вскачь, охотник следом, Крупный пот кропит песок. Трижды обходил в обход их И обскакивал в обскок, Но как стаду вслед ни прядал, Сотрясая холм и дол, Ближе чем на трижды выстрел К мчащимся не подошел. Эх, кабы не на просторе, А в ущелье их застиг! Был бы праздник в горной келье И на вертеле — шашлык! Пир бы длился, дым бы стлался… Созерцая гордый рог, Здорово бы посмеялся В бороду свою стрелок! С горы на гору, и снова Под гору, и снова ввысь. Целый день гонялся тщетно — Руки, ноги отнялись. Голоден. Качает усталь. Кости поскрипом скрипят. Когтевидные цриапи Ногу до крови когтят. Пуще зверя изнемогши, Точно сам он был олень, Злу дивится, дню дивится, Ну и зол, дивится, день! А уж дню-то мало сроку. Глянь на солнце: ввысь глядит, Вниз идет. Уж скоро в долах С волком волк заговорит. Холм с холмом, тьма с тьмой смесится: С горной мглой — долины мгла. Скроет тура и оленя, Скроет шкуру и рога. «Матерь мощная! Царица Векового рубежа, Горной живности хозяйка, Всей охоты госпожа, Все охотники — сновидцы! Род наш, испокон села, Жив охотой был, охота ж Вещим сном жива была: Барс ли, страшен, орл ли, хищен, Тур ли, спешен, хорь ли, мал, — Что приснилось в сонной грезе — То стрелок в руках держал. Матерь вещая! Оленя Мне явившая в крови, Оживи того оленя, Въяве, вживе мне яви! Чтобы вырос мне воочью Исполин с ветвистым лбом! Чтобы снившееся ночью Стало сбывшееся днем». Помоляся, стал Мтварели Хлеб жевать — зубам гранит! Вдоль по берегу ущелья Вверх глядит, вперед глядит. Островерхие там видит Скалы статной вышины. Можжевельником покрыты, Папортом опущены. С можжевеловой вершины Мчит ручей хриплоголос, Пеной моет — все ж не может Дочиста отмыть утес. Встал охотник, встал, как вкопан: Вот оттуда-то, с высот, Раздирающий, сердечный Стон идет — то зверь зовет. Погляди! На самой круче, В яркой росписи пчелы, На площадке барс могучий Вытянулся вдоль скалы. Лапу вытянул по гребню, С лапы кровь течет в ручей, И, с водой слиясь, несется, В вечный сумрак пропастей. Стонет он, как муж могучий Под подошвою врага! Стонет, как гора, что тучу Сбрасывала — не смогла! Стонет так, что скалы вторят, Жилы стынут… — Гей, не жди, Бей, охотник! — «Нет! (охотник) Бить не буду — не враги! Он, как я, живет охотой, Побратиму не злодей. Пострадавшего собрата Бить не буду — хоть убей!» Но и зверь узнал Мтварели. На трех лапах, кое-как, Где вприхромку, где вприпрыжку, Вот и снизился, земляк: Смотрит в око человеку Оком желтым, как смола, И уж лапа на колено Пострадавшая легла. Осмотрел охотник рану, Вытащил из-под когтей Камень заостренным клювом Беркута, царя ночей. Снес обвал его сыпучий На кремнистый перевал. С той поры осколок злостный Барса ждал да поджидал. Пестрый несся, — злостный въелся. Берегися, быстрогон! Где пята земли не чует, — Там и камень положён! Выскоблил охотник рану, (Лекарь резал, барс держал), Пестротканным полосатым Лоскутом перевязал. Выздоравливай, приятель! Не хворай теперь вовек! Прянул барс, как сокол летом, Горы-долы пересек. Проводил стрелок глазами… Подивились бы отцы! Скоро лани станут львами, Коли барс смирней овцы. Тут — что было в жилах крови — Вся прихлынула к лицу: Легкий — робкий — быстрый — близкий Зверя топот сквозь листву. Глянул: широковетвистый, Лоб подъемля, как венец… Грянул выстрел — и в ущелье Скатывается самец. Еще эхо не успело Прозвонить олений час — Где олень скакал, спасаясь, Мощный барс стоит, кичась. Прорычал разок и скрылся, Обвалив песчаный пласт. Там, где барс стоял, красуясь, Дикий тур бежит, лобаст. Грянул выстрел — и с утеса В бездну грохается тур. Там, где тур свалился, — барс встал, Пестрохвост и пестрошкур. Перевязанною лапой Тычет в грудь себя: «Признал? Я-де тура и оленя Под ружье твое пригнал!» Не успел охотник молвить: «Бог тебя благослови!» — Нету барса. Только глыбы Позади да впереди. Тьма ложится, мрак крадется, Путь далек, а враг незрим. Не луне — вдове — бороться С черным мороком ночным. Где-то плачется лисица, — Худо ей, — недобр ей час! Други милые, примите Времени седого сказ. |
