12 октября 1922 «Кто-то едет — к смертной победе…» Кто-то едет — к смертной победе У деревьев — жесты трагедий. Иудеи — жертвенный танец! У деревьев — трепеты таинств. Это — заговор против века: Веса, счета, времени, дроби. Се — разодранная завеса: У деревьев — жесты надгробий… Кто-то едет. Небо — как въезд. У деревьев — жесты торжеств. 7 мая 1923
«Каким наитием…» Каким наитием, Какими истинами, О чем шумите вы, Разливы лиственные? Какой неистовой Сивиллы таинствами — О чем шумите вы, О чем беспамятствуете? Что в вашем веяньи? Но знаю — лечите Обиду Времени — Прохладой Вечности. Но юным гением Восстав — порочите Ложь лицезрения Перстом заочности. Чтоб вновь, как некогда, Земля — казалась нам. Чтобы под веками Свершались замыслы. Чтобы монетами Чудес — не чваниться! Чтобы под веками Свершались таинства! И прочь от прочности! И прочь от срочности! В поток! — В пророчества Речами косвенными… Листва ли — листьями? Сивилла ль — выстонала? …Лавины лиственные, Руины лиственные… 9 мая 1923 [4] «Золото моих волос…» Золото моих волос Тихо переходит в седость. — Не жалейте! Всё сбылось, Всё в груди слилось и спелось. Спелось — как вся даль слилась В стонущей трубе окрайны. Господи! Душа сбылась: Умысел твой самый тайный. * * * Несгорающую соль Дум моих — ужели пепел Фениксов отдам за смоль Временных великолепий? Да и ты посеребрел, Спутник мой! К громам и дымам, К молодым сединам дел — Дум моих причти седины. Горделивый златоцвет, Роскошью своей не чванствуй: Молодым сединам бед Лавр пристал — и дуб гражданский. Между 17 и 23 сентября 1922 Заводские «Стоят в чернорабочей хмури…» Стоят в чернорабочей хмури Закопченные корпуса. Над копотью взметают кудри Растроганные небеса. В надышанную сирость чайной Картуз засаленный бредет. Последняя труба окрайны О праведности вопиет. Труба! Труба! Лбов искаженных Последнее: еще мы тут! Какая нá-смерть осужденность В той жалобе последних труб! Как в вашу бархатную сытость Вгрызается их жалкий вой! Какая зáживо-зарытость И выведенность на убой! А Бог? — По самый лоб закурен, Не вступится! Напрасно ждем! Над койками больниц и тюрем Он гвоздиками пригвожден. Истерзанность! Живое мясо! И было так и будет — до Скончания. — Всем песням насыпь, И всех отчаяний гнездо: Завод! Завод! Ибо зовется Заводом этот черный взлет. К отчаянью трубы заводской Прислушайтесь — ибо зовет Завод. И никакой посредник Уж не послужит вам тогда, Когда над городом последним Взревет последняя труба. 23 сентября 1922 «Книгу вечности на людских устах…» Книгу вечности на людских устах Не вотще листав — У последней, последней из всех застав, Где начало трав И начало правды… На камень сев, Птичьим стаям вслед… Ту последнюю — дальнюю — дальше всех Дальних — дольше всех… Далечайшую… Говорит: приду! И еще: в гробу! Труднодышащую — наших дел судью И рабу — трубу. Что над городом утвержденных зверств Прокаженных детств, В дымном олове — как позорный шест Поднята, как перст. Голос шахт и подвалов, — Лбов на чахлом стебле! — Голос сирых и малых, Злых — и правых во зле: Всех прокопченных, коих Черт за корку купил! Голос стоек и коек, Рычагов и стропил. Кому — нету отбросов! Сам — последний ошмёт! Голос всех безголосых Под бичом твоим, — Тот! Погребов твоих щебет, Где растут без луча. Кому нету отребьев: Сам — с чужого плеча! Шевельнуться не смеет. Родился — и лежи! Голос маленьких швеек В проливные дожди. Черных прачешен кашель, Вшивой ревности зуд. Крик, что кровью окрашен: Там, где любят и бьют… Голос, бьющийся в прахе Лбом — о кротость Твою, (Гордецов без рубахи Голос — свой узнаю!) Еженощная ода Красоте твоей, твердь! Всех — кто с черного хода В жизнь, и шепотом в смерть. У последней, последней из всех застав, Там, где каждый прав — Ибо все бесправны — на камень встав, В плеске первых трав… И навстречу, с безвестной Башни — в каторжный вой: Голос правды небесной Против правды земной. вернуться Два последних стихотворения перенесены сюда из будущего по внутренней принадлежности (прим. автора) |
