Берлин, 26 июня 1922 «Ночного гостя не застанешь…» Ночного гостя не застанешь… Спи и проспи навек В испытаннейшем из пристанищ Сей невозможный свет. Но если — не сочти, что дразнит Слух! — любящая — чуть Отклонится, но если нáвзрыд Ночь и кифарой — грудь… То мой любовник лавролобый Поворотил коней С ристалища. То ревность Бога К любимице своей. 2 июля 1922
«И скажешь ты…» И скажешь ты: Не та ль, Не ты, Что сквозь персты: Листы, цветы — В пески… Из устных Вер — индус, Что нашу грусть — В листы, И груз — в цветы Всего за только всхруст Руки В руке: Игру. Индус, а может Златоуст Вер — без навек, И без корней Верб, И навек — без дней… (Бедней Тебя!) И вот Об ней, Об ней одной. 3 июля 1922 «Неподражаемо лжет жизнь…» Неподражаемо лжет жизнь: Сверх ожидания, сверх лжи… Но по дрожанию всех жил Можешь узнать: жизнь! Словно во ржи лежишь: звон, синь… (Что ж, что во лжи лежишь!) — жар, вал… Бормот — сквозь жимолость — ста жил… Радуйся же! — Звал! И не кори меня, друг, столь Заворожимы у нас, тел, Души — что вот уже: лбом в сон. Ибо — зачем пел? В белую книгу твоих тишизн, В дикую глину твоих «да» — Тихо склоняю облом лба: Ибо ладонь — жизнь. 8 июля 1922 «Думалось: будут легки…» Думалось: будут легки Дни — и бестрепетна смежность Рук. — Взмахом руки, Друг, остановимте нежность. В рас — светные щели (Не поздно!) — еще Нам птицы не пели. Будь на — стороже! Последняя ставка! Нет, поздно уже Друг, если до завтра! Земля да легка! Друг, в самую сердь! Не в наши лета Откладывать смерть! Мертвые — хоть — спят! Только моим сна нет — Снам! Взмахом лопат Друг — остановимте память! 9 июля 1922 «Листья ли с древа рушатся…» Листья ли с древа рушатся, Розовые да чайные? Нет, с покоренной русости Ризы ее, шелкá ее… Ветви ли в воду клонятся, К водорослям да к ржавчинам? Нет, — без души, без помысла Руки ее упавшие. Смолы ли в траву пролиты, — В те ли во ланы кукушечьи? Нет, — по щекам на коврики Слезы ее, — ведь скушно же! Барин, не тем ты занятый, А поглядел бы зарево! То в проваленной памяти — Зори ее: глаза его! <1922> Берлину Дождь убаюкивает боль. Под ливни опускающихся ставень Сплю. Вздрагивающих асфальтов вдоль Копыта — как рукоплесканья. Поздравствовалось — и слилось. В оставленности златозарной Над сказочнейшим из сиротств Вы смилостивились, казармы! 10 июля 1922 «Светло-серебряная цвель…» Светло-серебряная цвель Над зарослями и бассейнами. И занавес дохнёт — и в щель Колеблющийся и рассеянный Свет… Падающая вода Чадры. (Не прикажу — не двинешься!) Так пэри к спящим иногда Прокрадываются в любимицы. Ибо не ведающим лет — Спи! — головокруженье нравится. Не вычитав моих примет, Спи, нежное мое неравенство! Спи. — Вымыслом останусь, лба Разглаживающим неровности. Так Музы к смертным иногда Напрашиваются в любовницы. 16 июля 1922 Сивилла «Сивилла: выжжена, сивилла: ствол…» Сивилла: выжжена, сивилла: ствол. Все птицы вымерли, но Бог вошел. Сивилла: выпита, сивилла: сушь. Все жилы высохли: ревностен муж! Сивилла: выбыла, сивилла: зев Доли и гибели! — Древо меж дев. Державным деревом в лесу нагом — Сначала деревом шумел огонь. Потом, под веками — в разбег, врасплох, Сухими реками взметнулся Бог. И вдруг, отчаявшись искать извне: Сердцем и голосом упав: во мне! Сивилла: вещая! Сивилла: свод! Так Благовещенье свершилось в тот Час не стареющий, так в седость трав Бренная девственность, пещерой став Дивному голосу… — так в звездный вихрь Сивилла: выбывшая из живых. вернуться Ударяется и отрывается первый слог. Помечено не везде (прим. автора) |
