В общем, из оружия забрали только этот АК-204 с восьмью запасными магазинами, Ерша с сотней патронов, пистолет Ярыгина с двумя запасными магазинами, цинк «семерки» и сотню патронов россыпью, цинк «парабеллума» и немного россыпью, два ножа, более удобные эргономичные клювы, по паре светошумовых и наступательных РГД-5 гранат. Подобрали рюкзаки на сорок литров, тактические пояса, две рации с гарнитурой, запасные батареи к ним, по десять суточных сухпайков, и прочую мелочевку, в том числе монокуляры, тактические очки и по две аптечки. Честно разделили тридцать споранов и двадцать горошин с покойников. Также я забрал все прицелы и коллиматоры как легкие и ценные вещи. И отобедав, двинулись на север пешком, бросив все остальное имущество на кластере…
…-Кто будет дежурить первым? — спрашивает Кэт.
— Никто, нас слишком мало, чтобы тратить силы на дежурство. Просто найдем место понадежнее, там и поспим.
— Ты так всегда делаешь?
— Ага.
Она кивает, соглашаясь.
— Что вот так просто согласишься?
— Ты видел меня в скрыте.
— Когда?
— Когда я целилась в тебя из автомата.
— И что?
— То, что у тебя есть еще какой-то дар сенса. И то, что ты до сих пор жив…
…-Оставь, он пустой.
— По мне упитанный бегун, — Кэт, снова зря тратит время, — Действительно опять пустой. Как узнал?
Оберег привычно дрожит. Женщина, любопытство и ментат. Страшная смесь.
— По рисунку на споровом мешке.
— Ага. По рисунку… А ты не только пружины видишь!
— Глупость какая!
— А горох видишь?
— Нет!
— А жемчуг?
— Нет!
— То есть, ты самого начала знал, что у меня есть жемчуг?
— Нет!
— И поэтому подкатывал ко мне?!
— Что?!
— Ха-ха-ха, ты бы сейчас видел свое лицо, ха-ха…
— Вообще-то, для этого, я бы на тебе обязательно женился.
— Да, ну!
— В Угле я был женат сразу на Марго, Киски, Гере и Рыжей! Ха! А ты бы видела сейчас свое лицо! Что, дар барахлит?..
…Я просыпаюсь, потому как мне сниться, что Кэт плачет. Темно, только звездное небо Стикса над нами. Она действительной плачет, беззвучно кривя рот в крике. Я не психолог, но кажется у Кэт началась депрессия. Длительное время она была в постоянном напряжении, скрываясь, страшась своего прошлого, и вот идет с человеком, который знает о ней многое, в том числе и самые нелицеприятные главы ее жизни. И напряжение не чтобы отпускает, но его становится меньше. От меня не надо скрываться и лгать. Молох прав. Надо только оставить человека наедине с собой. И он сам себя обглодает. Ее грызет совесть, ей хочется просто выговориться, рассказать об этой боли. Но как можно это рассказать нормальному человеку? Откуда я знаю? Меня тоже гложет совесть.
— Не спишь? — шепчу я.
Она молчит в ответ, думая, что тьма скрывает ее.
— Кстати, я тебе не рассказывал, как на крест попал...
И я шепотом рассказываю ей все. Как попался килдингам, как меня взяли под контроль, как распял своих крестников, как помогал распинать других, как жестоко пошутила нимфа над своей марионеткой, как столкнулся со своими персональным Адом на кресте, получив от Молоха ментальное внушение.
Кэт молча слушает.
Я заканчиваю свой рассказ, и мы просто молчим, глядя в небо, а потом засыпаем.
Весь следующий день Кэт ведет себя как обычно. Но когда наступает звездная ночь Стикса и она шепчет:
— Ты спишь?
— Нет, — отвечаю я, мгновенно выныривая из сна.
И она рассказывает, как днем разделывала людей, а вечером ее насиловали муры, и как не странно, это помогало ей не сойти с ума, насилие над собой она воспринимала как наказание за содеянное днем, как пропитывалась тягучей тяжелой черной ненавистью к ним, к себе, день за днем, неделей за неделей, месяц за месяцем, как она потрошила провинившихся перед главарем муров или допрашивала пленных по его приказу, как получив дар скрыта, убивала ножом, муровского знахаря, Князя, и еще четверых до кого успела дотянуться, убивала быстро, с одного удара, экономя время, что бы убить как можно больше, была бы возможность, убила бы всех, своими руками, но поднялась тревога, а только что активировавшийся дар требовал много сил и на бегство.
Когда она заканчивает свой рассказ, мы просто молчим, глядя в черное пока все еще чужое звездное небо Стикса, а Улей в ответ глядит на нас. Нам не нужно оправданий, слов поддержки или ободрения, жалости или сочувствия. Мы просто стараемся устоять под напором Судьбы и совести, цепляясь друг за друга. Потом мы засыпаем…
…-Глянь-ка какой тут любитель старины был, — я слегка пинаю емкость и та глухо гудит от удара.
— По мне просто какая-то старая ванна.
— Это медная старая ванна. Помниться в такой один шустрик[1] своих жен в Англии топил.
— Ну, не совсем в такой. Там форма была особая, довольно пологий скос в ногах.
— Сколько он у вас утопил?
— Пятерых вроде, — отвечает Кэт.
— А в моем мире только троих. Помоги.
— Куда ты ее тащишь?
— Во двор.
— Зачем?
— Там колонка и газовая плита в летней кухне.
— Я первая!
— А я тогда буду подглядывать.
— Плевать, тебе же хуже. Уставом часовым запрещено заниматься рукоблудием.
— Нет там такого!
— Часовой обязан нести службу бодро, ни на что не отвлекаться, не выпускать из рук оружия, и ему запрещено отправлять естественные потребности или иным образом отвлекаться от исполнения своих обязанностей.
— Ты что, служила?
— Нет, но у нас была обязательная военная подготовка в школе и мединституте…
…-Кэт, это невозможно!-я слушаю, как Кэт буквально стонет в горячей ванне, — Тише!
Это уже ее вторая ванна. В первой она отмокала полчаса, потом помылась, затем, ничуть не стесняясь меня, сидящего на втором этаже и зорко оглядывающего окрестности, и что ниже этих окрестностей, облилась ведром холодной воды, перевернула ванну, слив грязную воду, и снова ее наполнила, сверкая своими влажными прелестями.
— Я… с попадания… в Стикс… ее … не принимала… только орда… меня…,-она даже не стонет, а рычит, — …отсюда… сдвинет… всех остальных… просто… убей…
— Что?
— Я… тебе… за что… плачу жемчугом?..
…-Тебе сняться мертвецы?
— Нет. Я всегда вижу один и тоже сон.
— Какой?
— Я лежу и сплю.
— Серьезно? Как странно. Счастливчик.
— Это почему?
— Мне снятся мертвецы.
— Часто?
— Не очень. Теперь не очень.
— Рано или поздно мертвецы уснут. А я всегда буду видеть этот скучный сон.
— А я в том сне есть?
— Есть, — я улыбаюсь.
— И что я делаю?
— К сожалению, тоже спишь…
...-Заяц, не дури.
— Пять минут и у нас будет шашлык.
— Тут полно зараженных.
— Нет, они уже туда умчались. Там им вкуснее. Лучше вскрой лотаря пока.
— Заяц…
— Я хочу жаренного мяса.
— Заяц!
— Восемь сочных шашлыков!
— ЗАЯЦ!
— БЛЯ!..
…-А почему тебе надо именно в Медвежий Угол?
— У меня там бизнес, наследственные земли, доходные дома и должники.
— Так ты буржуй?
— Я рантье и глава стаба. Барон фон Заяц с Вышки к вашим услугам.
— И ведь не врешь. В чем прикол?
И я рассказываю ей про «черноту», которую Кэт никогда не видела, про мертвые черные пространства, про «бездну», про «змеиные» следы полные паутины, про смертельную черную бурю, превращающую все в прах, про Пасынков Улья, про Вышку, про одинокого голодного элитника, про Дашу и Михалыча, про Кластеры у Реки, про хабар, про внешников с мурами, про Царь-Рыбу…
…-Чего они тут крутятся? — мы лежим на чердаке садового домика и следя за «буханкой» разъезжающей по улицами садового общества.
— Это муры, — уверенно говорит Кэт, — И там есть сенс.
Я не сомневаюсь в выводах Кэт. Она слишком долго была с мурами, и знает их повадки, привычки, тактику.
— Уходим?
— Зачем? — она смотрит на меня серьезно.
— Вот за тем. Это слишком личное для тебя. Много эмоций. Это помешает тебе мыслить рационально. И подставит нас обоих.