Костяк секты Молоха двенадцать человек-так называемые апостолы. И человек тридцать аколитов. Молох решил не убивать меня, считая перспективным, и вот полгода я болтаюсь в аколитах. Текучка у нас большая, люди держаться месяц-два-три, а затем их распинают за несоответствие высоким идеалам, а по факту за бесполезность. Редко, очень редко, аколита оставляют как спящего агента в стабах. Почему я не сбегу? Из-за Киры. Она мое все. Ради нее я пойду на все.
Кира предана Молоху. Она слишком верит ему, не понимает, что для Молоха мы всех расходный материал. Я долго решался, я знал, что Киру будет очень тяжело уговорить. Но от этих психов, мы должны бежать.
Кира как всегда медитирует, слушая Молоха. У апостолов и просветленных такая поблажка, вся грязная работая на аколитах.
— Кира, можно тебя?
— Чего тебе, Заяц, — Кира недовольна, вообще в последнее время между нами какое-то напряжение.
Я чувствую себя в этом виноватым, но не могу понять, в чем дело, а Кира не говорит.
— Надо поговорить. Это важно.
— Говори.
— Можно, без лишних ушей?
— Да? — Кира немного удивлена, — Ну, давай… поговорим.
Мы уходим за пределы лагеря, которым сейчас является небольшой трехэтажный придорожный отель.
— Что хотел?
— Нам надо бежать.
— Бежать?
— Понимаешь, Молох нас всех использует. Он постоянно гонит муть про личное возвышение и прочее. А человек существо социальное, он только в группе сила. Да что тебе говорить, даже Молох создал свою секту.
— Каждый может занять его место. Если хочешь, брось ему вызов.
— Не хочу. Он мне не по зубам. Но это как морковка перед ослом. Он никогда не позволить даже приблизиться к нему по силе. Я за тебя боюсь. Рано или поздно он принесет тебя в жертву Рогатому богу.
— А что ты знаешь о Рогатом боге?
— Не много. Знаю, что это древнее темное божество кельтов, того времени когда человек еще не осознавал себя отдельно от природы. Вот и он выдумывал себе богов под стать. Это древние темные боги, они безжалостны как природа. Но от них можно временно откупиться, принося жертвы, в том числе человеческие. Кира, послушай, Молох не моргнет взглядом и принесет и тебя и меня в жертву. Ради себя. И неважно верит он в ту чушь, которую произносит или нет. Из того что он несет и провозглашает как идеал нет ничего за что стоит и жить и умирать. И вообще, вера в Рогатого-это дикость и пещерное сознание.
Кира криво улыбается:
— А вот Молох тебя ценит. Говорит ты какой-то другой. Отмечен Ульем.
— То, что Молох видит во мне полезный инструмент, я понимаю. Но речь не об этом. Кира, разве тебе нравиться то, что мы тут творим?
— Это воля Кернонанса. И мы не делаем ничего такого, что как-то через чур жестоко для Стикса.
— А оставаться человеком?
— А мы уже не люди. Мы-мутанты. Мы-сверхлюди. Мы выше прежней морали, а законы весят меньше, чем слова.
— То, что нас кастрировали, сделав бессмертными на стимуляторах, не делает нас сверхлюдьми. Нам заменили страх смерти на страх не получить живчик. Да и страх смерти оставили, сообщив, что только от старости мы тут не помрем.
— А знаешь что, Заяц. Я вижу, ты очень хочешь меня спасти. Убеди Молоха, что он не прав, и я уйду с тобой.
— Правда?
— Клянусь Стиксом. Если ты убедишь Молоха, что он не прав, я уйдут с тобой.
Я понимаю, что убедить Молоха невозможно. Тот либо фанатик, либо еще та тварь-манипулятор. Но это единственный шанс уйти с Кирой. Я не могу ее тут оставить. А просто она не уйдет.
— Хорошо, пойдем к Молоху.
Кира улыбается:
— Какой ты храбрый. Уверена у нас все будет хорошо.
У какой-то рассудочной части меня нет такой уверенности, но все внутри меня ликует, Кира согласна уйти со мною, она все же любит меня…
…-Заяц, — говорит Молох, — Я думал, нет, я надеялся, что ты станешь одним из нас. И я даже не пойму, чего в тебе больше жалкого рабства или трусости. Ты либо боишься, либо не можешь сбросить всю эту моральную шелуху, которая как грязь облепляет человеческую душу, отбросить все эти моральные костыли с которыми, согнувшись, вы ковыляете на кладбище. А я освобождаю людей от отягчающих ограничений разума, от грязных и унизительных самоистязаний химеры, именуемой совестью и моралью, и от претензий на свободу и личную независимость, до которых дорастают лишь немногие. Ну, что молчишь?
— Х… х…х...,-хриплю я собираясь силами, ответить не просто, я лежу на земле с прибитыми к кресту ладонями, — Скажу… что… воняет… Гитлером… или… Ницше.
— Приятно иметь дело с образованным и умным человеком, — усмехается Молох, — Кира, отпусти его.
Голова взрывается короткой вспышкой боли, и я понимаю, что дар нимфы на меня больше не действуют.
Я вижу, какая Кира некрасивая снаружи, и какая уродливая внутри. Она улыбается. Ей очень нравиться происходящее. А я, освободившись от контроля, помаленьку начинаю осознавать все. Именно все.
— Химеры совести, — говорит Молох, — Мы сами себе самые беспристрастные судьи и суровые палачи. Надо только оставить нас наедине с собою. Я бы вытерпел твою сегодняшнюю выходку, в конце концов, хороший диспут отличный способ размять мозги. Но Кира говорит, что тебя все сложнее контролировать. Приспосабливаться начал. Сейчас захотел удрать с Кирой, еще чуть и хватило бы ума удрать ради Киры, и спасти потом. Поэтому, пусть Улей будет тебе судьей.
Он протягивает руку к моему Оберегу.
— Оставь… его...мне…
— Зачем он мертвецу?
— Улей… еще… не… решил…
Все-таки он фанатик. Он кивает, соглашаясь со мною:
— И верно. Это дар Улья тебе. Кира…
Та подходит, и, облизывая губы, буднично всаживает нож мне в один глаз, затем во второй.
Пока я ору от боли, стопы моих ног упирают в деревянную подпорку и фиксируют веревкой.
Молох кладет свою ладонь мне лоб и боль отступает:
— Прощай, Заяц, тебя ждет встреча со своей шелухой и прочим мусором твоего прошлого. Наслаждайся.
Чудовищная вспышка боли, и я теряю сознание…
…Я прихожу в себя в… Аду. Молох что-то сделал с моим разумом. Он в этом специалист. Над мною багрово-черное толи небо толи свод огромной пещеры, с которого на меня смотрят тысячи козлиных глаз с крестообразным зрачком. Кернонанас, Рогатый бог, хочет посмотреть на мою казнь. Вокруг меня навалы из тысяч трупов мужчин, женщин, детей, в одежде, в форме, камуфляже, и без всего, разной степени свежести, целые, обглоданные, с различными ранениями и травмами. Вокруг моего креста круг сухой земли с пучками травы. Это Сфера, дар работает даже в этом аду в моей голове, не давая страшному миражу, окончательно сомкнутся вокруг меня. Шипя от боли, пытаюсь выдернуть из дерева крюк, пробивший мою правую ладонь двух местах. Бесполезно, в Сфере видно, что конец крюка с другой стороны загнут и утоплен в древесину.
Груда тел начинает шевелится, и из-под нее выползают Спица и Рафф с вырезанными глазами и пробитыми ладонями.
— Зайчик, не надо, не надо, — тонко кричит Спица, а Рафф только глухо рычит, глядя на меня кровавыми провалами глазниц.
Я скриплю зубами, стараясь не зарыдать. Слезами делу не поможешь. И оправданий нет. Мертвецами плевать, и на оправдания, и на то, что только по просьбе Киры, я помогал их распинать. Они мертвы, а я нет. И только это для мертвецов имеет значения.
Мертвецы бредут ко мне, и утыкаются в Сферу. Они мертвы. Их больше нет, и Сфера, этот дар Улья, не дает этим морокам пройти дальше. Они скребут по Сфере когтями, в которые превратились их человеческие пальцы, и раздается скрип как звук ножа по стеклу. А из-под трупов выползали все новые мертвецы. Кокос, Гелик, Шуз, Даша, Виталий и остальные с Вышки и с каждой ее перезагрузки, застреленные мною безымянные муры, убитый во время перестрелки Светланой или Тайсоном иммунный парень, Ирина, распотрошенные внешниками с кластеров у Реки, Женя, и все те, кого я помогал распинать эти шесть месяцев, как свежие иммунные, так и заразившиеся, но еще не обратившиеся, Молох любил давать всем «шанс» на милость Улья.