Да и правда — даже и месяца не прошло! Неделя в Паризии, три дня в поезде, и меньше недели здесь, совсем чуть-чуть! Некоторые годами страдают.

Я увлекаюсь и произношу это последнее вслух.

— Я понимаю. Матушка страдает, потому что отец оказался негодящим. А она так его любила! — говорит Маринетт.

— Так вот я не хочу страдать годами, я хочу жить, понимаете? Просто жить. Заниматься делами своего предприятия. Танцевать на балах. Пить арро на бульваре и примерять модные платья. Читать интересные книги. Дружить. И когда-нибудь, наверное, выйти замуж. Только… чтобы всё это можно было делать вместе с мужем. Я не хочу выходить за глупца, за скупердяя, за бабника. И за мужчину без капитала тоже не хочу, представляете? — усмехаюсь.

— Но вдруг он будет вас любить? И ему не будет важно, насколько вы богаты?

— Мужчина без капитала не привык ни о чём заботиться, — качаю головой. — И он не поймёт большей части моих забот. Поэтому он вскоре разлюбит меня… и мы оба пожалеем о нашем поспешном браке.

— Вы такая рациональная, Сесиль, — вздыхает Маринетт.

— Наверное, это потому, что я долго была беззаботной, — пожимаю плечами. — И обожглась. Теперь дую на воду. И если Иветта Соми ещё будет говорить обо мне что бы то ни было, можете сказать ей, что у неё недостоверные сведения, да и всё. И пускай хоть треснет.

— Она боится, что вы уведёте у неё женихов.

— И кого же там уводить? Пусть забирает господина Баретта, мне не жаль совершенно. И остальных подобных тоже. Она кого имела в виду?

— Вот как раз господин Баретт ей нравится, как я поняла. И ещё кто-то, я не запомнила имени.

— Пусть всех забирает. Забыла ещё Лаффера. И кузена Флоримона.

— Господин Пелисье ей не по нраву, она не любит журналистов и называет его неряхой.

— Правильно называет, но с ним весело. И он божественно танцует.

— А господин Лаффер никому не нравится. Все говорят, он слишком сух и много командует, при том ничего собой не представляет.

— Но я думаю, он неплохо зарабатывает, — судя по тому, сколько стоят те предложения, что он делает от имени своих доверителей. — И танцует тоже хорошо, кстати.

Я уже почти простила ему замечание насчёт моей вчерашней ошибки в кадрили. Мне бы тоже не понравилось, если бы мой партнёр пошёл в другую сторону, я бы тут же нашипела на него.

— Госпожа Иветта не очень-то смотрит на умения танцевать, — качает головой Маринетт.

— А я люблю танцевать. Почти так же, как считать.

— А я надеюсь научиться танцевать хорошо.

— Значит, вам нужно посещать все балы и не пропускать ни единого танца.

Я придумала одну вещь, но… следующий бал в субботу, вот перед балом её и сделаю. А пока… не отправиться ли нам тоже погулять по бульвару?

Я предлагаю Маринетт пойти, и она радостно соглашается.

Утром понедельника жизнь казалась мне прекрасной.

Бал? Отличный же бал, правда ведь?

Вчера гуляли с Маринетт? Гуляли. Кстати, очень быстро встретили кузена, и он тут же попросился составить нам компанию, дальше гуляли втроём, и кузен разве что спросил тихонечко, когда Маринетт отвлеклась на витрину какой-то лавки:

— Мне нужно перемолвиться с вами парой словечек, дорогая кузина.

— Сегодня вечером или завтра в обед? — тут же предложила варианты я.

— Завтра в обед, — он расплылся в благодарной улыбке. — Где вы предпочитаете обедать? Я приглашаю!

— Вы ведь знаете ресторацию «У Осьминога»?

— Конечно, знаю, выросла из портовой таверны, но давно уже претендует на высокую кухню с морским колоритом, — закивал он.

— Вот там в полдень и встретимся, хорошо?

— Просто замечательно!

Мы гуляли до сумерек, потом кузен поймал экипаж, мы отвезли Маринетт домой и сдали её маменьке, доехали до бабушкиного дома и распрощались. То есть попытались.

Бабушка уже вернулась домой, они с господином бароном ужинали, и мы с кузеном не успели опомниться, как оба оказались за столом.

— Господин барон может рассказать историю ресторации «У Осьминога», он знает всё о нашем славном городе, — заявил кузен.

Барон поклонился кузену.

— Наш юный друг проявляет весьма похвальный интерес, так, Матильда?

— Согласна, — закивала бабушка. — Рассказывайте, Эмильен, я тоже хочу вас послушать.

Я уже заметила, что господин барон рассказывает просто изумительно, ты вроде как сам рядом с ним идёшь по улице сто лет назад или даже больше и видишь всё это своими глазами. Даже если речь идёт всего-навсего о том, что у бедной девушки не было никакого приданого, и несмотря на неё красоту, её не брали в жёны, а потом к ней посватался хозяин портовой таверны — он не так давно получил ту таверну в наследство и один не справлялся, а с женой-то попроще. А таверна была какая-то совсем плохонькая, старая и с прохудившейся крышей. И они стали подавать там еду вдвоём, и понемногу зарабатывали, и на ремонт, и на новые столы с лавками, а потом в смутные времена трактирщику посчастливилось оказать услугу одному из Монгранов. И тот, ставши мэром города, не забыл помощи и освободил трактирщика и его потомков от городского налога на сто лет.

Про налоги я понимала очень хорошо, потому что городской налог брали со всех предпринимателей, и лично в моих счетах он занимал не последнее место среди расходов. Поэтому я вполне смогла оценить щедрость бабушкиного брата, ведь речь шла о нём.

А название придумали ещё раньше, поговаривали, что первым владельцем таверны в этом месте был не человек, но оборотень, и его второй сущностью как раз был гигантский осьминог, оттого и «У Осьминога». И его никто никогда не пытался обмануть, потому что пойди обмани не просто мага, но Старшего, он же насквозь тебя видит!

В этом месте кузен шепнул, что завтра мы вместе осмотрим этого самого осьминога, потому что его изображение висит в зале на видном месте. Я не очень-то помнила какие бы то ни было изображения, но могла просто оказаться невнимательной, потому что очень уж зла была в тот день. И понадеялась, что завтра буду любить весь мир прямо с утра, и мир ответит мне чем-то подобным.

И вот утро настало, я поднялась, едва ли не с песней собралась и спустилась на завтрак. Конечно же, бабушка ещё спит, наш дворецкий смотрит с неодобрением — потому что юная дева тоже должна спать, а не ехать в порт ни свет, ни заря. Ну да это мы уже проходили, и я просто помахала ему и отправилась в контору.

Неконвенционные звуки я услышала, стоило мне только выйти из экипажа и подойти к дверям. Господин Фоти мигом открыл мне дверь, и я даже посмотрела в сторону лестницы наверх — потому что там очень уж громко кто-то кого-то нёс по всем кочкам, а ещё кто-то добавлял перлы явно из морского словаря, и то их не каждый день употребляют, как мне кажется, потому что на ровном месте такое не скажешь.

На мой вопросительный взгляд господин Фоти только пожал плечами.

— Таможня закобенилась, — пояснил он свой жест.

Вот как, значит. И в чём дело? Мы ввозим контрабанду? Или просто не хотим платить? Или ни то, ни другое?

Я поднимаюсь наверх и приближаюсь к источнику звука. Оказывается, спорят в кабинете господина Флешона. Он, господин Канолль, господин капитан Пивар, и ещё двое мужчин — одного я вспомнила, это портовый таможенный чиновник, а второго увидела впервые.

— Добрый день, господа, что стряслось? — интересуюсь я не слишком громко, но с малой толикой убеждения.

— Здравствуйте, госпожа Дюмон, — поздоровался таможенник. — Понимаете, нам сообщили, что ваше судно привезло не только заявленный груз, но ещё и золото. Я должен осмотреть его и убедиться, что золота нет, или же оформить его, как подобает, плюс все положенные в таком случае штрафы.

— Вы уже всё осмотрели в субботу и вчера, — вздохнул Канолль. — Мы не препятствовали вам. Что вы ещё желаете осмотреть?

— Всё то же самое, ещё раз. И только потом дам разрешение на разгрузку.

— Ваши люди даже в угольную яму к кочегарам залезли, — сказал неизвестный мужчина, — или может, вы думаете, что там под видом угля и есть то самое золото? И мы его в топку кидаем?