Когда наступил перерыв на ужин, всех нас пригласили в обеденную залу Бушаров. Моё место оказалось между господином бароном Наргонном и журналистом Флоримоном. С другой стороны от барона разместилась бабушка.

— Смотрите, кузина, Бушары отчаянно пускают пыль в глаза! Им нужно срочно найти жениха для младшей дочери, у неё вот только зимой сорвалась помолвка, — шептал мне Флоримон.

Так, дочери хозяев, меня с ними знакомили. Младшая — Жюли, вон та девица в лимонном платье с ворохом недурных кружев. Любезничает с неизвестным мне молодым человеком.

— А что случилось, отчего расстроилась помолвка? — спрашиваю тоже шёпотом.

— Говорят, жених вернул ей слово и объявил себя виновным в разрыве. Но также говорят, что он нашёл себе более обеспеченную девицу в Антуансвилле, а юная госпожа Бушар положила глаз на управляющего своего батюшки, — сообщил Флоримон с видом знатока.

Кажется, я неожиданно наткнулась на источник сведений о местных обитателях, и это просто прекрасно!

— Вы отлично рассказываете, дорогой кузен, — замечаю между делом. — Послушала бы вас ещё. Понимаете, я пока совершенно не ориентируюсь в здешнем обществе. Мне нужен проводник.

— С удовольствием приму на себя эту роль, — его глаза сияют. — Заодно и потанцуем. Я могу пригласить вас ещё на один танец, не привлекая к вам внимания и не покушаясь на вашу репутацию. Вальс или полька?

— Вальс уже был, полька!

— Отлично. Следующая у меня занята, а через польку я весь ваш, дорогая кузина.

Когда мы возвращаемся в бальную залу, бабушка берёт меня за руку.

— Осторожнее, Сесиль. Я допускаю, что нравы в столице более свободные, но здесь у нас смотрят за каждым шагом незамужней девицы. Флоримон — не самый лучший жених, уж поверь. Даже если вас свяжут только на словах.

— Но он божественно танцует, — возражаю. — И какой из него жених, он весь мятый и обнимался с собакой, или с кошкой, с ним только танцевать!

— Танцевать тоже с осторожностью. Видишь же — у него половина танцев пустые, несмотря на все его умения. Он нищ и вынужден работать.

Что же, в моих глазах работа — вовсе не грех. Нищий — это значит, что ничего серьёзного не выйдет. Но это же значит, что если у него недостаток в средствах, то с ним можно будет обсудить идею фиктивного брака… как-нибудь потом, не сразу, ой, не сразу.

А пока мы танцуем — с ним, с какими-то другими кавалерами, я стараюсь запомнить о каждом хоть что-нибудь, чтобы потом понимать — о чём говорить, чего ни в коем случае не спрашивать, а какие вопросы будут безобидны.

И знаете, такого насыщенного бала у меня уже ой как давно не случалось. Я танцую, знакомлюсь, прощупываю кавалеров — осторожно, почти никто из них не маг. И не замечаю, как пролетает час за часом, и вот уже возле меня оказывается господин Лаффер, а это значит — финальный вальс.

Что же, вальс с господином Лаффером ничуть не хуже, чем с кузеном-журналистом. Он тоже отлично ведёт — легко и уверенно. Правда, кузен сияет и улыбается на всю залу, а господин Лаффер смотрит с интересом, внимательно, но — душа не нараспашку, вовсе нет. И он маг — в отличие от господина журналиста. А что там в душе у мага… наверное, поймёт только другой маг.

Что ж, если здесь недостаток женихов, то об этом господине уже всё разузнали — кто таков, откуда, столько стоит на брачном рынке и какие надежды в отношении него можно питать. Узнаю и я.

А пока я благодарю его за прекрасный вальс и выражаю надежду на новую встречу и новые танцы. Он отвечает мне тем же, а чуть позже просит разрешения навестить бабушку в приёмный день. Конечно же, получает разрешение и откланивается.

И только оказавшись дома, я понимаю, как чудовищно устала. А завтра меня ждут в конторе в девять!

Ничего, я справлюсь, я обязательно справлюсь.

Утром меня будят в половину восьмого — как я просила накануне. Ничего, бал не каждый день, следующий через неделю, ещё успею выспаться. А пока — подъём, и вперёд!

Конечно, бабушка захочет обсудить со мной бал, но мы сделаем это вечером. Сейчас же я умываюсь, позволяю Колетт уложить волосы, надеваю с её помощью отличный серый костюм с резными костяными пуговицами — на лифе спереди, на юбке сбоку — и отправляюсь завтракать. Обед должны привезти, но до обеда ещё нужно дожить!

Кучеру я объясняю, что меня можно не ждать, но к пяти часам вернуться и отвезти домой. Дольше я быть в конторе не собиралась, тут ведь так — один раз останешься до ночи, потом вообще переселишься. С папенькой такое временами случалось, и он засыпал, положив голову на стопку бумаг на столе. Помню, как-то я была ещё мала и ждала его дома, а он никак не приходил, и тогда я разбудила успевшего уснуть папенькиного камердинера дядюшку Барту и поехала с ним в офис. Мы нашли папеньку спящим, и доставили домой ночевать, а дальше мне нередко приходилось извлекать его из рабочего кабинета и с помощью дядюшки Барту везти домой ужинать и спать. Я, конечно, тоже натура увлекающаяся, но не настолько. И светскую жизнь тоже никто не отменял, она полезна. И фиктивный муж сам себя не найдёт! А если вдруг найдёт, то лучше бы не находил, я так думаю.

В конторе меня встречают — человек лет сорока открывает мне двери и с поклоном приглашает проходить, а за моей спиной садится за стол, насчёт которого я и не помню — был тут вчера или нет. Может и был, конечно.

— Как вас зовут? — интересуюсь. — Как давно вы здесь служите и каковы ваши обязанности?

Мужчина почесал образующуюся лысину.

— Зовут Фоти, служу здесь полгода, брат сказал, что место есть, он у господина Канолля кучер. Обычно здесь, у дверей, мало ли, кого занесёт, порт же рядом, всякое случается.

— Всякое — это, например, какое? — надо же мне знать.

— Ну, пьяный кто притащится. Или требовать что-нибудь — ну там денег или товара. Или вдруг вовсе какие лихие люди припожалуют, было такое по зиме, едва успели полицию позвать.

— Есть же маги? — господин Флешон, бухгалтер, маг, и здешний юрист господин Бове тоже маг, оперативную связь с филиалом держали именно через них.

— Вот господин Флешон-то в полицию и сообщил, — закивал Фоти.

Кто он — швейцар? Пусть будет швейцаром.

— Я подумаю, как облегчить вашу долю в случае чрезвычайной ситуации, — киваю ему.

Бывают сигнальные артефакты, которые громко звенят, или воют, или ещё что-то подобное делают. Я прямо достаю блокнот и начинаю отмечать — артефакт для сигнала тревоги на вход. Сама съезжу в лавку артефактов и посмотрю, что здесь предлагают, а если ничего не подойдёт — то можно и из столицы выписать. Например, завтра днём.

Поднимаюсь наверх — господин Канолль уже у себя и выходит меня поприветствовать.

— Доброе утро, госпожа Дюмон.

Выглядит безупречно, и по лицу его просто так не прочтёшь, что там у него на уме. Но я вижу, что за ночь он немного свыкся с мыслью о моём присутствии в конторе.

— Доброе утро, господин Канолль. Как ваше самочувствие сегодня? — не могу немного не поддеть его.

— А что с моим самочувствием? — не понимает он.

— Вчера вы были обескуражены на грани нервного расстройства, — смотрю с участием.

— Пустое, госпожа Дюмон. Я в порядке.

— Отлично. Я направляюсь к господину Флешону, мы договаривались смотреть финансовые документы. Если что, я у него.

— Да, госпожа Дюмон, — он кланяется и уходит к себе.

А я иду к господину Эмилю Флешону. Ему под сорок, у него жена и трое детей — сын и две дочери, это я ещё вчера вспомнила. В Массилии живут родные его жены, а сам он родом из столичного предместья, и начинал как раз в нашем столичном офисе. А потом приехал сюда и здесь женился.

Отец говорил, что своих работников нужно знать в лицо. В идеале всех, но если идеал недостижим, то хотя бы большинство. И их самих, и их личные обстоятельства. И это непременно сослужит свою хорошую службу.

Поэтому пока мы не начали, я интересуюсь здоровьем госпожи Флешон и её сварливой маменьки, а также успехами детей. Господин Флешон светлеет лицом, в нескольких словах сообщает, что всё хорошо, помогает мне снять накидку и предлагает арро.