— Что ж, я понял вас… кажется, буду иметь это в виду, — кланяется он. — Идёмте, вас там уже дожидаются, если я не ошибаюсь.

Возле бабушки переминается с ноги на ногу Люсьен Баретт, который у меня записан на следующую польку. Что же, я как могу церемонно изображаю прощальный поклон для господина Лаффера, потом соображаю, что могла и не выделываться — нам с ним ещё финальный вальс танцевать.

А пока — полька с господином Бареттом.

Но с помянутым господином Бареттом танцевать довольно скучно, как я неожиданно замечаю.

Он не особенно умеет импровизировать и что-то выдумывать, как кузен Флоримон. Его не о чем подкусывать, как господина Лаффера. И никакой загадки вроде тех, что подкидывает господин Барусс-старший, в нём тоже нет — он пытается меня завлечь, и совершенно этого не скрывает. Поэтому мы просто движемся по залу… и даже ни о чём его спрашивать не хочется.

К счастью, это второй наш танец сегодня, и больше не будет. И хорошо. Нужно минимизировать его присутствие в моей бальной книжке на следующих балах.

Но когда музыка завершается и мы кланяемся друг другу, он спрашивает:

— Скажите, госпожа Дюмон, свободен ли у вас следующий танец?

Я для порядка смотрю в карне — вальс, занято. Этьен Соми, владелец лучшей тканевой лавки в Массилии.

— Нет, господин Баретт, не свободен.

— А есть ли свободный? — продолжает он выспрашивать.

— Это возможно, но для чего вы спрашиваете? — всё же понятно, он уже своё вытанцевал, что ещё-то?

— У меня есть предложение, — быстро говорит он. — Помните, вы задолжали мне фант? Если вы согласитесь подарить мне ещё один танец сегодня, я буду считать, что мы в расчёте!

В расчёте, как же. Кто-то плохо умеет считать.

— Господин Баретт, — говорю строго, — я вам задолжала публично исполненный дурацкий стишок. Если желаете — прочту, я тут вспомнила кое-что. Могу даже собрать зрителей. И тогда мы будем в расчёте. А лишний танец — чрезмерно, как по мне. Право же, я не представляю, что должно со мной случиться, чтобы я добровольно нанесла такой урон своей репутации.

Половина зала непременно решит, что мы уже помолвлены. Зачем мне это? Только если подразнить какого-нибудь другого кавалера, но нет же такого, некого дразнить. Да и лучше такое проделывать с кем-нибудь вроде кузена, но не с этим самовлюблённым молодым человеком.

— Отчего же сразу репутация, милая госпожа Дюмон! Просто общение молодых людей, — Баретт смотрел хитро.

— Приходите через два танца, получите свой фант, — киваю я ему, тем более, что объявляют следующую кадриль, а она у меня обещана.

Что вы думаете? Пришёл. Я стояла возле кресел, в которых расположились бабушка и господин барон, и со мной стояла Маринетт Карно, и передавала мне сплетни, которые успела наловить в бальной зале.

— Представляете, Сесиль, эти здешние девицы считают, что вы невоспитанная выскочка, потому что одеваетесь смело и ярко, как будто замужняя дама, и отбиваете у них женихов!

— Какой ужас, ярко одеваюсь и отбиваю женихов, — я морщу нос, но не удерживаюсь и смеюсь. — И многих отбила, скажите? И кого? Я хотя бы буду знать, — и просто хохочу, прячась за веером.

Веер у меня сегодня из страусиных перьев, таких же бирюзовых, как моё платье. Попугай, как есть попугай, у одной из приятельниц мачехи есть такое чудо в клетке. Я тоже местами ощущаю себя… в клетке.

И когда к моей клетке подходит господин Баретт, я хлопаю в ладоши и прошу тишины у всех, кто стоит рядом.

— Господа, призываю вас быть нашими судьями. Несколько дней назад я задолжала господину Баретту фант — он вместо меня прочёл стишок. Не люблю быть должной, и очень хочу вернуть господину Баретту его любезность, — смотрю на него с самой милой улыбкой.

К нам подтягиваются слушатели, проталкивается кузен Флоримон, за его спиной я вижу господина Лаффера и Мишеля Палана. Всем интересно.

— Слушаем вас, дорогая Сесиль, — важно говорит господин барон.

— Извольте, — улыбаюсь.

И начинаю рассказывать школьную басню о самовлюблённом коте и мышонке, который попался ему в когти и так его заболтал, что кот увлёкся и выпустил добычу, а добыча тут же сбежала. О нет, это не была импровизация, я вспоминала эту дурацкую басню два последних дня перед сном. И совсем вспомнила сегодня по дороге в контору. И оказалось — не зря, пригодилось. Мораль — если поймали добычу, то не пытайтесь развесить уши и слушать комплименты, подумайте о том, что будет через шаг — показалась мне весьма подходящей. А Люсьен Баретт виделся тем человеком, который думать не любит и не хочет.

Мне захлопали, попросили рассказать что-нибудь ещё, но это уже оказалось для меня чрезмерным. Потому что стихи — не моё, с какой стороны ни погляди. О чём я честно и сказала.

— Увы, я и оказалась должной потому, что совсем не любительница стихов, — улыбаюсь.

Баретт стоит, улыбается, но — натужно. Он явно не хотел растратить своё, как он полагал, преимущество так бездарно.

— Благодарю госпожу Дюмон за это представление, — он всё же держит лицо.

— О, ничего сложного, — улыбаюсь сердечно.

И тут объявляют следующий танец, который я записала за Мишелем Паланом.

— Что это за представление, Сесиль? — смеётся он.

— Он хотел, чтоб я отдала ему лишний танец, — кривлюсь. — А я не хотела. Хорошо, что позаботилась заранее и смогла сейчас дать ему ответ. Никогда больше не буду играть в фанты — вдруг мне выпадет какая-нибудь глупость?

— А вдруг что-нибудь интересное? — поддевает меня Мишель.

— Сомневаюсь.

— Придумайте то, что будет интересно вам, я думаю, вы сможете, — говорит он.

— Мне интересно танцевать и считать, вы знаете.

— Тогда вам должно быть весело с Лаффером — он отлично справляется и с одним, и с другим.

— Давно вы его знаете?

— Нет, он появился незадолго до нашего отъезда сюда. Я думал, вы его знаете, всё же он выпускник Магической Академии.

— В самом деле? — нужно спросить у Жозефин, вдруг она знает!

Я-то не знаю почти никого со старших курсов, а он явно окончил учёбу раньше меня.

— Да, он из лучших выпускников своего года, как я понимаю.

— Узнаю, спасибо, — киваю.

И когда этот самый господин Лаффер приходит к финальному танцу, я уже так устала и хорошее воспитание почти не сдерживает меня, что я готова расспрашивать его прямо в лоб.

— Это правда, что вы — выпускник Академии Паризии?

— Верно, госпожа Дюмон. Как и вы. Отчего же мы не были знакомы ранее?

— Боюсь, мне было совсем не до знакомств, я училась.

— Видимо, я тоже, — кивает он с усмешкой.

И более до последних тактов мы не говорим ни о чём. Язык не ворочается. Когда вальс завершается, он передаёт меня бабушке фактически с рук на руки, и я не возражаю. Мы отправляемся домой, и я наконец-то посплю!

И никаких больше магических гребней на бал! Нечего. Сама справлюсь.

В воскресенье я спала. Спала долго и без всяких там снов, я вообще тот человек, которому никогда ничего не снится. И наверное, проспала бы вовсе до вечера, если бы меня не пришли будить.

— Госпожа Сесиль! Госпожа Сесиль! Поднимайтесь, там для вас магическую почту из самой столицы прислали!

Я, конечно же, не сразу сообразила, какая такая магическая почта и почему из столицы, но потом вспомнила — Жозефин!

Я велела принять почту от моего имени и немедленно тащить мне сюда, а я тем временем хоть умоюсь, что ли. Глянула в зеркало: оттуда смотрело заспанное лицо, и ему бы, конечно, ещё поспать, но ладно уж, вот пойдёт в конторе дело хорошо — тогда и высплюсь. Кстати, как там наш пароход? Не было ли сложностей с таможней? Завтра узнаю.

Пока же прошу принести мне арро — нужно как-то примириться с наличием окружающего мира, арро помогает — и с нетерпением берусь за большой бумажный конверт. В конверте, как я и предполагала, газета, она выходит по субботам и за ней охотятся, потому что экземпляров, как я слышала, всегда печатают чуть меньше, чем надо.