Мы с ними осматриваем два наших этажа, и я рассказываю, что именно я хотела бы видеть. Госпожа Ферье кивает и даже записывает — наш человек, отлично. И в конце сообщает, что готова приступить к работе завтра с утра, вместе с детьми.

— Отлично, жду вас завтра, — говорю на прощание.

Мы с ней пожимаем друг другу руки и расстаёмся, а я смотрю на часы и обнаруживаю, что уже почти пять часов. Ещё один день пролетел мимо со свистом. Но сегодня я сделала кое-что полезное, как мне кажется.

И значит, можно ехать к бабушке и собираться в гости.

Бабушка уже поджидала меня, аки дракон, стерегущий добычу.

— Наконец-то, — шумно выдохнула она. — Я уже подумала, что ты никогда не вернёшься со своей Портовой набережной!

— Всё хорошо, — я поцеловала её и убежала переодеваться.

Меня снова переодевали в шесть рук — чтобы поскорее. И бурчали — мол, что это за новая мода такая — пропадать в какой-то там конторе едва ли не в порту по целому дню, куда это годится для приличной барышни! Для приличной, конечно, никуда не годится, я так про себя им и отвечала. А мне сойдёт.

На этот раз я выбрала алое вечернее платье, а кружево к нему было специально заказано едва ли не за полгода. И то я опасалась, что не успеют, но мастерицы успели. Вспомнила вчерашнюю даму на балу — с сотнями мелких розочек, подумала — к этому наряду подошло бы. Алую бархотку на шею, аккуратные жемчужные серьги и брошь на лиф. И хорошо.

— Сесиль, ты не находишь, что твоё платье слишком яркое для незамужней девицы? — поинтересовалась бабушка, когда я спустилась вниз, к ней в гостиную.

— Ну бабушка, ты же знаешь, что мне сшили новый гардероб к свадьбе! И что же, мне нужно было брать с собой старые платья только потому, что свадьба не состоялась? — и смотрю на неё, как будто иначе даже и подумать нельзя.

— Честно говоря, меня уже вчера спросили — отчего это ты так смело одета, но я только усмехалась. Если все будут знать, что ты ищешь мужа, то и ладно, я не вижу в этом ничего плохого. Хоть и обсудят со всех сторон. Конечно, если вдруг тобой увлечётся кто-нибудь несвободный, может оказаться нехорошо.

— Нужно знать, кто свободен, а кто нет, — отвечаю. — Несвободные меня не интересуют.

— Вот и правильно, свободные тоже есть.

— Скажи, ведь господин барон Наргонн знает господина Лаффера, и что он говорит? Господин Лаффер свободен? — нужно начать выяснять с тех, кого я хоть как-то знаю.

— Свободен, да, но… — бабушка смотрит на меня как-то странновато. — Я думаю, он не останется в Массилии надолго.

— Он говорил, у него есть какие-то дела.

— Я думаю, он сделает их и отправится восвояси, — сказала бабушка таким тоном, что невозможно было усомниться в смысле и значении её слов.

Не лезь, значит, туда, он тебе не подходит. Конечно, любопытно, почему не подходит, но — хорошо, я услышала. Не нужно тратить время на этого человека. Но танцевать-то можно, правда ведь?

Из других вчерашних знакомцев мне хотелось поговорить с кузеном Флоримоном — потому что он знает всю Массилию. Если вдруг мы встретим его сегодня в гостях, то нужно договориться о встрече где-нибудь, где нас не будут подслушивать.

Бабушка велит мне поплотнее закутаться в накидку — на улице пока ещё не лето, хоть уже и цветут магнолии, акации и какие-то другие деревья, красивые и пахучие. Я не спорю и застёгиваю все крючки.

Уже в экипаже она рассказывает, что у госпожи Соми, к которой мы направляемся, четверо детей, два сына и две дочери. Старший сын зимой женился, старшая дочь помолвлена, а младшие — ещё нет. Её супруг скончался два года назад, и теперь делом заправляет старший сын — у них лавка шёлковых тканей в самом центре города, и вся семья по мере сил помогает в этой лавке.

— О, тут же реагирую я, — какой шёлк они продают?

В моём предприятии есть несколько мастерских по изготовлению шёлковых тканей в Льене, туда я ещё не доехала. Они невелики, и ткань покупают как раз владельцы двух крупных столичных магазинов, а уже оттуда её разбирают портные и все те, кому нужны новые платья.

— Привозной, — поясняет бабушка. — Бенгалия, Поднебесная, Феррайя, ещё откуда-то там. Спросишь Этьена, это старший, он расскажет. Думаю, с удовольствием, он весьма заинтересован в своём деле и в доходе с него.

Я очень люблю разговаривать с людьми, которые заинтересованы в своём деле и доходе с него. Но господину Этьену сложнее, чем мне — у него на руках матушка, брат и две сестры, и всех надобно обеспечить. И родные, не сводные, на голову по папенькиному хотению свалившиеся. Тут никуда не деться, нужно помогать.

Мы как раз добираемся, и наш кучер помогает выйти наружу сначала бабушке, а потом и мне. Что ж, дом не очень велик, но симпатичен, и в хорошем состоянии — значит, господин Соми не забывает за ним смотреть.

Нас встречают и проводят в гостиную, и здешний управляющий объявляет о нашем приходе, и все поворачиваются и смотрят на нас.

— Дорогая госпожа Пелисье, как же я рада, что вы заглянули к нам вместе с вашей очаровательной внучкой!

Хозяйка дома подходит приветствовать нас, и я прямо всей кожей ощущаю её взгляд — так внимательно она осматривает моё платье, кружево, которым оно отделано, и декольте, и алую ленту на шее, привлекающую внимание. Легко понимаю, что увиденное ей не понравилось. Так, а во что одеваются дамы в этом доме?

У хозяйки — строгое платье из отличной тёмно-синей ткани, и кружево тоже неплохое — белоснежное, из Фаро, не иначе. Дочери её — мы ведь вчера мельком познакомились — тоже в шёлковых платьях, не таких пышных, как мне помнится — ну так сегодня и не бал. Я даже припоминаю, что старшую зовут Каролина, а младшую Иветта, и улыбаюсь им как могу дружелюбно, и господину Этьену, и его супруге Ортанс, и младшему брату Жозефу. Жозеф, кажется, примерно моего возраста, и вчера на балу он тоже был, просто мы с ним не пересеклись никак.

— А вот Кристоф Пажери, жених нашей Каролины, и его друг Люсьен Баретт, — продолжают представлять мне мужчин в гостиной.

Я улыбаюсь, киваю, расточаю доброжелательность и заинтересованность направо и налево, не устаю повторять, как я рада знакомству и что мне очень приятно. Госпожа Соми распоряжается, чтобы нам подали арро и выпечку, бабушку Матильду усаживают в удобное с виду кресло, госпожа Соми устраивается с другой стороны столика, а меня обступает молодёжь.

Обычные вопросы — как давно я в Массилии, сколько собираюсь пробыть, у кого в гостях уже успела побывать (честно говорю — они первые), буду ли на балу у Сегюрье в субботу (ещё не думала, но непременно буду), и всё такое. Пока Каролин Соми не интересуется с самым доброжелательным видом:

— Скажите, Сесиль, а отчего вы не вышли замуж, вы ведь собирались, я слышала?

Так. Мне срочно нужно понять, как вести себя, если вдруг меня спрашивают о несостоявшемся замужестве. Отчего-то я не продумала этот вопрос, некогда было. Выходит, зря, придётся сейчас и быстро.

Мне ведь нужно, чтобы не видели соперницу и сочувствовали? В столице я успела обсудить свою жизненную катастрофу только с Жозефин, а она всегда за меня, в любых обстоятельствах, как и я за неё. За ту неделю, что прошла после нашего с Морриолем разрыва, я не посетила ни одного светского мероприятия, мачеха ходила везде без меня.

Я вздыхаю, чуть-чуть швыркаю носом, всячески показываю своё огорчение.

— Понимаете, — беспомощно смотрю на мужчин, которые тоже замерли в ожидании и не сводят с меня глаз. — Мой бывший жених… поступил не очень хорошо, и мне стало об этом известно.

Мои слова вызывают оживление, все они переглядываются.

— Настолько нехорошо, что вы решились отказаться от свадьбы? — с придыханием спрашивает младшая дочь хозяйки, Иветта.

— Мне кажется, — я прямо даже ощутила себя растерянной — на миг, — человек, однажды поступивший нехорошо, непременно сделает это ещё раз, — и снова вздыхаю.

— Обокрал он вас, что ли, — усмехнулся господин Пажери, жених Каролины.