Он взглянул на меня с интересом, да-да, с интересом.

— Значит, очень хорошо, что я вас застал. Господин Канолль уже известил вас о предполагаемой сделке?

Предполагаемой сделке? Прекрасно.

— Господин Канолль должен был известить вас о том, что предложение следует донести в первую очередь до меня. Я ещё спрошу, отчего он этого не сделал. А пока пойдёмте, я вас хотя бы выслушаю, что ли. Но не обещаю, что дам ответ сегодня, и что он будет в вашу пользу, не обещаю тем более.

На его лице отразилась весьма разнообразная гамма чувств — тут и недоверие, и изумление, и раздражение от того, что его идеальному плану что-то угрожает. Но один миг — и господин Лаффер берёт себя в руки и на его лице перестаёт отражаться что-либо. Он снова холоден и безупречен.

— Пойдёмте, — киваю ему и иду в кабинет Флешона. — Знакомьтесь, это наш финансист, господин Флешон. А это господин Лаффер, он изволил сделать предложение господину Каноллю… деловое предложение, нет, не то, о каком вы подумали, — говорю ядовито, глядя на изумлённое лицо господина бухгалтера. — А раз в моём кабинете уборка и ремонт, то я готова выслушать господина Лаффера здесь.

Господин Лаффер молча снёс мой выпад, но дышит угрожающе. Я улыбаюсь ему со всем переполняющим меня в тот момент бешенством.

— Располагайтесь и излагайте.

Он стерпел, опустился на предложенный ему стул и взглянул на меня.

— Госпожа Дюмон, что вы знаете о земельных владениях предприятия «Дюмон и Дюмон»?

— Всё, что нужно, — пожимаю плечами.

Он смотрит с недоверием, но продолжает.

— Речь идёт о ферме Орей, она в настоящий момент окружена владениями моего доверителя, и мне поручено обсудить возможность покупки.

Так. Нужно срочно смотреть карту. А потом ехать и смотреть глазами. Потому что с ходу я не могу ничего ему сказать об этой самой ферме Орей.

— Господин Лаффер, я должна обдумать ваше предложение, — говорю обманчиво мягко. — Мы ведь увидимся с вами завтра, так? Я скажу, когда смогу дать вам точный ответ.

А до завтра разберусь, что там с той фермой, и с чего это господин Канолль решил за моей спиной её продавать!

— Хорошо, госпожа Дюмон, — он поднимается, кланяется и отправляется восвояси.

А я сейчас пойду снимать с кого-то стружку.

Меня переполняет злость, мне хочется наорать на Канолля и швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым и хрупким. Чтоб точно разбилось. Но я понимаю, что этого делать не следует. И не могу собраться с мыслями и словами. Что говорить-то? Повторять, что я тут главная? Так я уже говорила, не поверил. Или в самом деле хотел выговорить себе какие-то дополнительные деньги? Или дурак? Да нет, раньше был разумен, папенька бы дурака не поставил и не оставил. И что сказать этому… умному?

Я стою в коридоре, пользуюсь моментом, здесь сейчас никого нет и никто не видит моего сомнения. И неожиданно вспоминаю… занятие в Академии.

В тот день практику по ментальной магии у нас вёл господин Донатьен Дюваль, он тогда ещё не был министром внутренних дел, просто — высокопоставленным сотрудником министерства. И говорил как раз о том, как маг может и должен пользоваться способностями, если ему нужно выяснить какие-то сведения в деликатной ситуации. Или убедить в своей точке зрения. Или просто настоять на своём.

— Держитесь так, чтобы у вашего собеседника — или оппонента — и мысли не возникло усомниться в вас. Вы ведь уверены, что правы, а ваш оппонент — нет? Вот и доносите ему эту мысль. Действуйте так, будто вас невозможно не выслушать и не послушаться.

На словах это было понятно, но вот на практике… Ни у кого из группы тогда сразу не вышло убедить господина Дюваля ни в чём.

— Подумайте — есть ли у вас какая-то личная заинтересованность, — говорил господин Дюваль. — Что случится, если вы не убедите вашего собеседника? Что вы потеряете в этом случае? Или не потеряете, но — не приобретёте? Идёт ли речь о денежной выгоде, или наоборот — о потерях, или об отношениях, о репутации?

Мне казалось, что я слышу его негромкий голос, убедительные интонации, и даже увижу блеск серых глаз, если зажмурюсь. И ведь ему удалось тогда донести до нас свою мысль — потому что я сразу же представила, что мне не отдадут документ, который я должна вечером передать папеньке, а скажут — иди домой, девочка, пришли кого-нибудь другого, так уже случалось однажды, тогда меня спас как раз папенька и объяснил, кто я такая. И эти воспоминания меня воодушевили… и мне удалось на мгновение продавить господина Дюваля, и он похвалил меня и сказал — я всё поняла правильно. В тот вечер я рассказала о занятии папеньке и он весьма восторженно отозвался о господине Дювале — сказал, та ещё зараза, ничего от него не скрыть и на хромой козе не объехать, только прийти и сказать, как есть, иначе не выйдет.

Ну вот и сейчас Канолль тоже скажет мне всё, как есть, иначе не выйдет.

Я иду к нему, он о чём-то беседует с Констаном. Ловлю взгляд Констана, молча киваю на дверь. Он резко меняется в лице и поспешно исчезает.

Запереть дверь? Нет, пускай все видят, что я здесь беседую с Каноллем, а вот слышать, о чём мы беседуем — уже излишне. Ставлю защиту от подслушивания.

— Господин Канолль, сейчас я скажу вам несколько вещей, наверное, они вас не порадуют, но уже как выйдет, сами виноваты, если не хотите служить по-честному. Первое. Вы сейчас мне рассказываете всё-всё о сделке с фермой Орей. Как есть. Что вам предложили и когда, что вы ответили, отчего не известили меня. Что вы знаете о покупателе, что там за пожар. А я внимательно вас слушаю. И потом уже принимаю решение — что дальше. Второе — в зависимости от того, что я сейчас от вас услышу.

Усаживаюсь напротив него и не спускаю глаз с его лица, с единственной мыслью — говори, да поживее, и правду, ничего, кроме правды.

И он начинает говорить.

— Госпожа Дюмон, — его корёжит, ему не хочется, но он всё равно говорит, — я счёл, что могу и сам решить вопрос об этой сделке. Тем более, что разрешение не неё всё равно нужно согласовывать с Паланом и убеждать его, что ваше имущество не уменьшится, но наоборот — прирастёт. В конце концов, я здесь уже пять лет, и три года в этой должности, я знаю больше вас и лучше! Ферма Орей никогда не принесёт нам столько денег, сколько нам сейчас за неё готовы заплатить! И вы тоже могли бы это понять!

— И отчего же кто-то готов сделать столь невыгодное вложение средств? — интересуюсь ехидно. — Ни один деловой человек не станет действовать себе в убыток, думаю, вы понимаете. Что стоит за этим выгодным предложением на самом деле?

— Названная причина показалась мне убедительной, — задирает нос Канолль. — Доверитель молодого человека скупает окрестные земли, и ферма Орей нужна ему для округления владений и ровного счёта, так сказать.

— Дороговато для ровного счёта, — пожимаю плечами. — Что там за доверитель, готовый швыряться деньгами направо и налево за просто так?

— Отчего за просто так? — Канолль обиженно поджимает губы. — Для многих имеет значение округление и укрупнение своих владений!

— Но не в убыток, поймите же вы наконец, — вот дурак, честное слово, ещё одно подобное высказывание — и я скажу ему всё, что о нём думаю, и возможно, потом пожалею.

Я однажды высказала одному папенькиному партнёру, потом именно что пожалела. Формально я была права, но он обиделся. А папенька потом сурово выговорил мне — что я права по сути, но неправа в том, что не позволила человеку сохранить лицо, и теперь всё возможное дальнейшее сотрудничество нам заказано, а потенциал был.

Вот и сейчас я всё ещё пытаюсь дать Каноллю возможность сохранить лицо. Или не нужно? Он обманщик, дурак или просто воспользовался возможностью ущемить меня?

— Что лично вам обещал господин Лаффер? — спрашиваю строго, смотрю в глаза, приказываю говорить правду.

— Ничего, — растерянно отвечает Канолль. — Правда, ничего! Это просто сделка, госпожа Сесиль, правда, ничего там такого нет! Ну может, я и впрямь зарвался, не нужно было решать за вашей спиной, — говорит он, глядя в стол.