Неожиданно первой отвечает Эйвери.

— Быть близнецами — это лучше всего. Я никогда не бываю одна.

Она слабо улыбается, но улыбка не доходит до глаз.

Элоиза обнимает ее за плечи.

— Это и правда самое лучшее.

Дети останавливаются под ископаемым кетцалькоатля, запрокидывают головы и начинают наперебой задавать вопросы. К счастью, Майка приходит на помощь и отвечает, как может.

Пока я смотрю, как Эйвери робко улыбается, а Элоиза засыпает Майка вопросами, мои мысли возвращаются к Финну.

Это он заплел Эйвери этот аккуратный хвостик и помог им выбрать одежду утром? На футболке Элоизы маленький астронавт, которого держат воздушные шарики-планеты, а у Эйвери знак мира, выложенный цветами.

Я все время твердила себе, что Финн — мрачный и грубый зануда, но кофе, письма и то, как он разговаривал с девочками, заставляют признать: я вижу не всю картину.

Майка исчерпывает свои знания о динозаврах, и мы выводим детей на улицу, выстраивая их на тротуаре перед музеем.

— Так, ребята! — кричу я, сложив ладони рупором. — Садитесь каждый на свое место, а мы с мистером Майка раздадим вам растения, и потом поможем выбрать, куда их посадить.

Пейсли кричит:

— А перчатки у вас есть? Мама сказала не пачкаться.

Она разглаживает тюль на своем фиолетовом платье.

— Тогда мама отправила тебя не в тот лагерь, — бормочу я Майки, а потом громче говорю детям: — Перчаток нет, но потом можно помыть руки. Поверь, это так приятно — копаться в земле. Это моя любимая часть.

По скривленным губам Пейсли видно, что она мне не верит.

Мы с Майки обходим детей, раздавая рассаду тысячелистника, монарды и пенстемона. Кроме Пейсли, все рады испачкаться. Даже Эйвери уже стоит на коленях у клумбы.

Я присаживаюсь между Элоизой и Эйвери.

— Куда посадим ваши ростки?

Звук смеха у входа в музей тянет меня к окну кабинета. Я смотрю сквозь стекло и вижу, как дети из лагеря возятся на клумбах. Элоиза улыбается во весь рот, выкапывая ямку в земле. Даже Эйвери сияет, перебирая ладонями рыхлую почву.

Милли стоит на коленях между ними, вкладывает маленький горшок с рассадой в руки Эйвери, и они вместе освобождают росток. Я перевожу взгляд на Элоизу. Похоже, ямка ее устраивает, потому что она садится на пятки и откидывает волосы с лица. Когда она убирает руки, на щеках и лбу остаются полосы земли.

Я тихо усмехаюсь.

С самого утра меня не отпускает желание подглядывать за девочками. Но они выглядят счастливыми — гораздо спокойнее, чем я ожидал в новом месте среди незнакомых людей.

Милли и Эйвери освобождают растение из горшка и вместе опускают его в ямку. Они расправляют корни, осторожно подгребают землю обратно и дают друг другу «пять», когда заканчивают. Обернувшись к Элоизе, они заливаются смехом при виде грязи у нее на лице. Милли смеется всем телом, запрокинув голову, плечи дрожат, и я слышу ее даже с девяти метров, через стену.

У меня сжимается грудь, когда я вижу, как Милли вытирает руки о джинсы, а потом стряхивает землю с лица Элоизы.

Эйвери и Элоиза пережили слишком многое для своего возраста, и иногда я забываю, что им всего пять. Элоиза такая легкая и беззаботная, будто ничто ее не коснулось, а у Эйвери сердце нежнее и печальнее, чем у сестры. И сейчас, когда ее лицо светится, моя собственная улыбка сама ложится на губы.

* * *

В главный зал астрономии вваливается шумная стайка детей, смеясь и болтая без умолку. Эйвери и Элоиза идут, сцепившись руками, а Милли пытается вернуть в группу заблудившегося мальчишку.

— Дядя Финн! — кричит Элоиза, таща за собой Эйвери, и бежит ко мне.

Два маленьких тела врезаются мне в ноги, и я приседаю, крепко обнимая их, вдыхая их теплый летний запах и чувствуя мягкие щеки у своего лица.

— Хорошо провели утро?

— Это было лучше всего на свете! — визжит мне в ухо Элоиза.

— Отлично. А теперь будем строить со мной ракеты.

Я в последний раз сжимаю своих девочек и отправляю их туда, где Рейчел встречает всех ребят.

Остальные дети пробегают мимо, и только потом ко мне подходит Милли. Ее руки в задних карманах джинсов, выбившиеся пряди обрамляют разгоряченное лицо.

Она наклоняет голову.

— Я весь день ломаю голову, как я умудрилась не узнать, что у тебя есть дети. Но ты, значит, дядя Финн?

— Да. Я пытался придумать себе героическое дядюшкино имя, но оказалось, что «Финн» младенцам выговорить проще.

Я провожу рукой по волосам. Лучше сразу прояснять такие вещи, даже если становится неловко.

— В каком-то смысле у меня и правда есть дети. Это дочки моей сестры. Она умерла несколько месяцев назад.

Милли глубоко вздыхает, вынимает руку из кармана и кладет ладонь мне на предплечье. Наверное, это должно утешать, но выходит наоборот. Сердце сбивается с ритма, а в груди становится тяжело дышать.

— Мне так жаль.

Она убирает руку обратно в карман.

Между нами повисает тишина — как это обычно и бывает после таких слов.

И тут Милли делает для меня самый большой подарок — меняет тему.

— Когда у моих сестер появятся дети, я хочу какое-нибудь совершенно дурацкое имя для тети. Не то чтобы они вот-вот начнут рожать, но мечтать же можно.

Она пожимает плечами и улыбается.

— Типа «Печенька» или «Искорка» или «Пузырек».

Я пытаюсь сдержаться и не могу — из меня вырывается громкий, искренний смех, почти лай. В зале воцаряется тишина. Похоже, все в музее замирают с раскрытыми ртами и зависшими в воздухе руками, не понимая, что делать с этим звуком.

Но пока мой смех разливается по воздуху, я чувствую, будто сбрасываю слой тяжести, который давно ко мне прилип. Легкость непривычная и освежающая.

Когда смех стихает, я встречаюсь с широко раскрытыми глазами Милли. Ее губы приоткрыты от изумления, будто она видит меня впервые.

— Я никогда не слышала, как ты смеешься, — шепчет она.

Прежде чем я успеваю ответить, Рейчел и дети снова начинают говорить. К счастью, музей возвращается к обычному ритму. Милли сияет так, словно взломала код к хранилищу моего сердца, и я ни за что не признаюсь, что ее варианты имен для тети звучат как сценические псевдонимы.

* * *

— Вы обе почистили зубы? — спрашиваю я Эйвери, проводя щеткой по ее волосам.

Она поворачивает голову и открывает рот, показывая сверкающе чистые зубы.

После первого дня лагеря девочки заслужили поход за мороженым. Дедушка Лоренцо каждый год водил нас с Кларой за мороженым после первого учебного дня. Даже в колледже мы не считали себя слишком взрослыми для такой традиции.

Элоиза держит мой телефон с готовым к запуску видео.

— Включать?

Я киваю, откладываю щетку и отделяю прядь волос на макушке Эйвери. Элоиза нажимает воспроизведение и прижимает телефон к груди, пока женский голос объясняет, как плести французскую косу.

Эйвери давно просит такие косы, и я изо всех сил пытаюсь научиться. Простая коса из кончиков волос мне дается легко, а вот французская оказывается куда сложнее. Моим большим пальцам трудно удерживать ее гладкие пряди. Коса выходит то слишком рыхлой, то кривой, с пропущенными участками, но Эйвери держится молодцом и всегда говорит, что ей нравится.

А вот Элоиза прячется от расчески, и я заставляю ее причесываться примерно раз в неделю. Зато она отличный помощник парикмахера.

Когда я доплетаю косу до конца, Элоиза ставит видео на паузу и протягивает мне резинку со своего запястья. Коса снова выходит набок, но она кивает так, будто это лучший вариант из всех.

— А ты зубы почистила? — спрашиваю я Элоизу, закрепляя конец косы.

— Угу.

Она роняет телефон на кровать и запрыгивает под одеяло.

Я прищуриваюсь.

— Элоиза, правда? Покажи.

Она открывает рот, и до меня доносится запах кетчупа. Фу.

Я сдергиваю с нее одеяло.

— Мадам, марш в ванную и чистить зубы.