Я не нахожу в себе сил даже на вежливый ответ, поэтому просто завершаю вызов и роняю голову на стол.

Почему, черт возьми, с ней так тяжело общаться? Каждая фраза пропитана манипуляцией или контролем, и после разговора я чувствую себя еще более разбитым, чем до него. И это всего лишь звонок. Личное присутствие в их токсичном обществе изматывает и опустошает меня куда сильнее.

Иногда мне кажется, что им доставляет удовольствие топтаться по осколкам моего сердца, разбитого горем, втирая их каблуками в пыль.

Тихий стук в стену рядом с открытой дверью кабинета заставляет меня поднять голову, и вид прекрасного лица Милли мгновенно прогоняет все мысли о родителях. На ней снова то платье с бабочками на воротнике, которое напоминает мне о нашей встрече у стойки регистрации.

О дне, с которого все это началось.

— Ты само очарование. Заходи. Тебе уже лучше? — спрашиваю я, пока она проходит в комнату.

Я разворачиваю кресло и протягиваю руки, ожидая, что она подойдет, но хмурюсь, когда она останавливается по другую сторону стола и садится на стул.

Плечи напрягаются: я замечаю, что ее глаза покраснели. Я опираюсь локтями о стол, пытаясь понять по ее виду, что у нее на уме, но не нахожу ответа.

— Ты в порядке?

Она плотно сжимает губы.

— Спасибо большое за суп, — на ее щеках проступает легкий румянец. — Это было... Это было очень мило с твоей стороны.

Она сглатывает.

— Но я не была больна физически. Скорее, мне просто нужна была передышка для душевного равновесия.

— Что происходит? — догадка колет где-то на задворках сознания. — Дело в другом кандидате?

— Да, именно.

Я сочувственно улыбаюсь.

— Я правда имел в виду то, что сказал на днях. Он подходящий вариант, — она слегка вздрагивает. — Но он не лучше тебя. Жаль, что тебе приходится из-за этого переживать.

Милли кивает, кусая щеку изнутри.

— Но я не могу не переживать, — я хмурюсь, но она продолжает: — Могу я быть с тобой честной?

— Всегда.

— Ты должен пообещать, что ничего не скажешь остальным членам комиссии.

В животе завязывается тугой узел.

— Хорошо. Обещаю.

Ее плечи опускаются, она сутулится, будто на нее навалилась вся тяжесть мира.

— Тот второй кандидат... Это мой бывший парень. Тот самый, которого я видела в тот день у Мэгги.

Я приоткрываю рот от изумления, в голове все перемешивается.

Нет. Должно быть, какая-то ошибка.

Тот парень на собеседовании показался приятным человеком. Вел себя профессионально, был вежлив. Сделал комплимент ожерелью Шерон и сказал, что ему понравился мой галстук.

Милли выглядит так, будто ее сейчас стошнит. Она лишь бледная тень моей Милли.

Ей совсем нехорошо.

В груди сдавливает, а складка между бровями становится такой глубокой, что начинает болеть голова. Я изо всех сил стараюсь примирить образ человека, которого встретил на интервью, с тем, кем, по словам Милли, является ее бывший. Но эти двое никак не желают складываться в одного персонажа. Я не могу этого представить.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Нутром я уже знаю ответ, еще до того, как она произносит хоть слово, потому что боль слишком явно читается в ее глазах.

— В понедельник он пришел в образе того Кайла, которого я знала. Он вел себя ужасно, и после его ухода у меня случилась паническая атака прямо здесь, в коридоре, — она горько усмехается, словно пытаясь обесценить ситуацию.

— Черт. Ты как? — перед глазами все багровеет от ярости. Я выхожу из-за стола и опускаюсь на колено рядом с ее стулом.

Я был в этом же здании и ничего не знал. Ненавижу себя за это.

— Тогда была не в порядке. Поэтому я ушла в понедельник и взяла отгул вчера, — она тяжело вздыхает. — А сегодня он ведет себя так, как, я полагаю, он и вел себя на собеседовании. Это маска, которую он показывает всем остальным.

Вот же подонок. Лживая, манипулятивная сволочь. Поверить не могу, что я посчитал его достойным кандидатом. Что он показался мне приличным человеком, которому можно здесь работать.

Ничтожество, просто полное ничтожество.

— Мы должны рассказать Шерон, — говорю я.

У меня нет ни тени сомнения. Я безоговорочно на стороне Милли.

Она вся напрягается.

— Нет.

— Как это — нет? Она же не знает, что он за человек.

Милли вскакивает с места и качает головой.

— Я не хочу вмешиваться, и тебе не позволю.

Я тоже встаю.

— Но Шерон захотела бы это знать. Ей не нужен такой сотрудник в музее.

Милли запускает пальцы в волосы и с силой тянет их у корней.

— Я хочу получить это место честно.

— Ты его и так получишь. Но разве Шерон не должна учесть эти обстоятельства? — я делаю шаг к ней, но она отступает.

— Нет. Я не дам тебе ей рассказать.

— Я не могу позволить ему обманывать людей и притворяться паинькой.

Она отмахивается и отходит к окну, выходящему на фасад музея. Прикоснувшись пальцами к стеклу, она вздыхает.

— Если он получит работу, я просто уволюсь.

Я провожу рукой по лицу.

— Ты этого не заслужила. Я могу сообщить ей анонимно. Подбросить записку под дверь или что-то в этом роде.

Она оборачивается и выпрямляется, ее лицо становится решительным.

— Нет. Я хочу, чтобы меня выбрали, потому что я лучший специалист. Я не побегу к Шерон ябедничать. Я должна заработать это место правильно. Не потому, что я проложила себе путь через постель, и не потому, что настучала на кого-то, кто меня унизил.

Боже, как же мне хочется ее поцеловать. Выцеловать из нее все это упрямство, но я понимаю. Правда понимаю. Ей важно знать, что она подходит для этой должности, а мысль о том, что он мог ее обойти, отравит любой успех.

На моем лице появляется грустная улыбка.

— Ты невероятно сильная, ты это знаешь?

Я подхожу ближе, и на этот раз она позволяет мне взять ее за руку. Когда она смотрит на меня, ее глаза блестят от слез, и мне становится так больно, что трудно дышать.

— Я хочу доказать, что я лучше него.

Я прикладываю ладонь к ее щеке и шепчу:

— Ты и так лучше, даже без этой работы.

— Я знаю, что ты хочешь меня защитить, и я бы хотела, чтобы это было возможно, — она прижимается щекой к моей ладони, и слеза скатывается ей на кожу. — Но я справлюсь сама. Мне просто нужно, чтобы ты мне поверил.

Я притягиваю ее к себе и обнимаю. Она утыкается мне в грудь, а я кладу голову ей на макушку.

— Конечно, ты справишься. У меня нет ни единого сомнения.

Ее плечи несколько раз вздрагивают, но постепенно она успокаивается. Она глубоко вздыхает, и мы стоим так — в моих самых любимых объятиях — пока ее слезы не высыхают.

— Не верится, что ты позвонил моему папе, чтобы узнать рецепт супа, — шепчет она мне в грудь.

— А я не верю, что ты могла подумать, будто я этого не сделаю.

У меня уже глаза лезут на лоб от долгого сидения за компьютером — я пытаюсь набросать тезисы, которые хочу озвучить на собеседовании. Мне нужно сосредоточиться, но все мысли заняты тем, как бы не думать о Кайле, который прямо сейчас проводит экскурсию в павильоне бабочек.

В колледже и на прошлой работе он занимался водными насекомыми, так что я понятия не имею, когда его страсть перекинулась на опылителей и музейное просвещение. Но подозреваю, что этот интерес проснулся в нем ровно тогда, когда он начал искать новый способ контроля надо мной.

Последние два рабочих дня были просто невыносимы. Они лишь подтвердили мои опасения: если Кайл получит эту должность, мне придется искать новую работу. В каждой беседе, свидетелем которой я становилась, он бесстыдно подлизывался и врал напропалую. Я пулей вылетала из комнаты всякий раз, когда он туда входил, и ни капли этого не стыжусь.

Воспоминания о том, как он со мной обращался, со временем притупились, но на этой неделе его присутствие вновь заострило их края. Теперь я в деталях помню каждое его слово, заставлявшее меня вянуть.