Эйвери и Элоиза уже переключились на что-то новое и тянут меня к конструкторам, но мое сердце застревает у этого нежного и одновременно разрывающего душу каминного выступа.

Я встречаюсь взглядом с Финном — он стоит за диваном. Пальцы впиваются в его спинку, а на лице тихая улыбка, словно говорящая: добро пожаловать в наш хаос.

— Алекса, включи музыку для пиццы, — кричит Эл в сторону колонки.

Каким-то чудом Алекса понимает, что ей нужно, и по кухне разливается мягкая итальянская мелодия. Эйвери и Элоиза хохочут по обе стороны от Милли, вымешивая тесто на столешнице. Мука летит во все стороны.

Я не думал, что присутствие Милли так меня выбьет из колеи. Идти по дому и смотреть, как девочки показывают ей каждую мелочь, оказалось странно тревожно. Будто я распахиваю дверь в наш мир и не уверен, просчитал ли последствия.

И, черт возьми, как ни стараюсь, не могу перестать на нее смотреть. Ее белая рубашка, с декольте чуть глубже, чем на той, в которой она ходит на работу. И мой взгляд снова и снова скользит к светлой коже в вырезе, словно живет собственной жизнью.

— Иди сюда, Финн, — зовет Милли через кухонный остров. — Ты же не думал, что я буду делать всю работу?

Она улыбается и чуть отодвигает Эл, освобождая место рядом с собой.

Я встаю между ними, и Милли бросает передо мной кусок теста. Облако муки взлетает в воздух и оседает на моей черной рубашке и очках.

— Ой, — говорит она, разглядывая пятна на стеклах.

Она кладет тонкую ладонь мне на руку и приподнимается на носки. Сердце ускоряется. Я слежу за ее идеальными губами, как она складывает их трубочкой и мягко сдувает муку с моих очков.

Когда у нее кончается дыхание, она вскидывает взгляд — и в ее глазах вспыхивает растерянность. Я смотрю в ответ, в золотые искры на темно-зеленой радужке. Затем опускаю взгляд на веснушки на ее носу и щеках. Пальцы так и тянутся их коснуться.

Она резко втягивает воздух, будто только сейчас осознает, насколько мы близко, и опускается обратно на пятки.

— Так. — Она качает головой. — Сначала ты разравниваешь тесто вот так.

Милли кончиками пальцев мягко отталкивает тесто от себя, а я пытаюсь повторить ее движения.

— Потом подтягиваешь дальний край, складываешь пополам, поворачиваешь на девяносто градусов и повторяешь.

Она стряхивает муку с рук, упирающихся в мой черный фартук на ее бедрах, и ждет, когда я начну.

— Скажу честно. Я вообще не понял, что ты сейчас сделала, — признаюсь я, неловко улыбаясь.

Я слишком отвлекся на плавные движения ее пальцев и на то, как уверенно она управляется с тестом. Сосредоточиться сложно, когда я ловлю каждую ее деталь.

Она наклоняется в мою сторону, ее талия касается моего предплечья, и делает первый шаг за меня.

— Это не высшая математика, — поддразнивает она.

Сладкий лимонный запах ее волос снова выбивает меня из равновесия.

— Теперь подтяни край и сложи пополам.

Она поднимает руки, ожидая, что я повторю. Я стараюсь копировать ее движения, и, видимо, получается, потому что она восклицает:

— Молодец! Почти как Эйвери и Элоиза.

Девочки заливаются смехом и хлопают в ладоши, поднимая новые облачка муки. Милли улыбается и слегка толкает меня бедром.

— Продолжай. Тебе нужно сделать это еще раз пятьдесят.

Я пытаюсь войти в ритм, вымешивая тесто, пока Милли рядом работает с уверенной легкостью. Но продвигаюсь не так быстро, как должен. Наши руки сталкиваются, она наклоняется передо мной, чтобы подсказать Элоизе с другой стороны. Легкий слой муки осел в ее волосах, она покачивает бедрами и тихо подпевает музыке.

Все это слишком отвлекает, и я изо всех сил стараюсь не замечать.

Похоже, безнадежно.

Когда тесто подходит и я оттираю кухню после нашей мучной бомбардировки, я прислоняюсь к столешнице и наблюдаю, как девочки сидят по обе стороны от Милли за островом.

— Моя любимая принцесса — Эльза, — сообщает Элоиза, что неудивительно. Она помешана с первого просмотра «Холодного сердца».

— О, я в последнее время обожаю «В неизвестность», — кивает Милли. — Мы с Леной любим под нее танцевать.

— Алекса, включи «В неизвестность», — говорит Элоиза и тут же спрыгивает со стула.

Милли и Эйвери разворачиваются к ней, пока она ждет вступление с фортепиано и протяжный зов. Потом прикладывает ладонь к уху.

Ее тонкий голос разносится по кухне, когда она драматично поет первую строку. Когда вступает ритм, она топает в такт и крутится, размахивая руками во все стороны.

С началом припева Милли неожиданно соскакивает со стула и присоединяется к ней. Они раскидывают руки и, запрокинув головы, во весь голос поют слова.

За считаные секунды они наполняют светом весь дом. Музыка звучит, как призыв, требующий моего полного внимания.

Милли и Эл кружатся, и я завороженно смотрю. Женщина, которую я едва знаю, танцует на моей кухне с моей племянницей и нисколько не смущается.

Они берутся за руки и поют друг другу прямо в лицо, словно на собственной бродвейской сцене.

Публика бы сошла с ума от их задора.

Когда начинается последний припев, Милли тянется к Эйвери. Сердце замирает, когда Эйвери с робкой улыбкой принимает ее руку. Она становится рядом и несколько тактов просто наблюдает, прежде чем ее тихий голос присоединяется к их дуэту. Движения у нее осторожные, но она сияет, глядя на Милли, и старается повторять ее танец до конца песни.

В груди все сжимается, будто кто-то схватил и сдавил. Смотреть на них вместе так… правильно, что перехватывает дыхание.

Песня заканчивается слишком быстро, и во мне оседает капля грусти. Я бы смотрел на них часами.

Милли не знает, что я знаю каждое слово этой песни наизусть. Конечно, она никогда не услышит, как я ее пою. Наши кухонные концерты — секрет между мной и девочками.

— Дядя Финн любит эту песню, — выдает Эл, плюхаясь на стул. — Он всегда поет с нами.

Вот черт. Секрет продержался секунд пять. Маленькая предательница.

— Правда? — Милли медленно поворачивается ко мне, и в ее взгляде появляется хищный блеск. — Нам бы пригодился еще один танцор.

Я фыркаю.

— Никогда.

— Посмотрим. У меня есть весьма убедительные методы, — хвастается она.

Низкие нотки в ее голосе отзываются горячей дрожью вдоль позвоночника.

Я катастрофически проваливаюсь в попытке оставить ее в категории «коллега».

Мои глаза будто поражены недугом — они все время следят за ней. С губами та же история: стоит ей улыбнуться, и я улыбаюсь в ответ. А теперь еще и мозг поддается ее хрипловатому голосу, рисуя запретные картины того, где еще она могла бы так говорить.

Я поспешно отворачиваюсь к раковине, пытаясь найти хоть что-то, что отвлечет от этой близости, от улыбок, танцев и поддразниваний.

С тех пор как девочки переехали ко мне, женщины были последним, о чем я думал. Когда Кларе стало хуже, я уже полгода встречался с женщиной по имени Анджела. Мы как раз начали обсуждать совместную жизнь, когда Кларе понадобилась помощь с девочками. Пока я забирал Эйв и Эл из школы и навещал сестру в больнице, Анджела злилась, что я провожу это время не с ней.

— У тебя слишком много груза, — сказала она тогда.

Словно мои идеальные племянницы, переживающие самую страшную потерю в своей жизни, — это лишние чемоданы, которые я обречен тащить вечно.

От воспоминания об этих словах пальцы сжимаются вокруг деревянной ложки, которую я мою. Я что, поступаю неправильно? Стоит ли впускать нового человека так близко к девочкам? Мы открываем ей наш мир, они смеются и танцуют вместе, а завтра Милли может решить, что ей это больше не нужно.

Семейка Оукс

Милли: <фото домашней сырной пиццы> Сегодня готовила пиццу и вспомнила о вас! Скучаю по вам всем!

Мама: Выглядит отлично, милая.