Стул справа от меня отодвигается, и Милли Оукс с шумом опускается на него. Ее рыжеватые волосы подпрыгивают, когда она придвигается ближе к столу, кладет блокнот с насекомыми на обложке и блестящую оранжевую ручку.

Я убираю телефон в карман.

Милли разглаживает платье и открывает блокнот, держа подбородок чуть вздернутым, будто решительно не собирается смотреть в мою сторону. Ее пальцы скользят по чистому листу, когда она выводит дату, а ниже — заголовок аккуратным, витиеватым почерком.

Похоже, она нашла кардиган, чтобы прикрыть пятно от кофе. Если честно, мне неловко из-за этого. Я, наверное, стоял слишком близко, но мне стало любопытно, когда они с Элеанор обсуждали какого-то обаятельного и мрачного типа. Пока я понял, что речь о книге, я уже шагнул назад, но недостаточно, чтобы избежать нашего столкновения.

Я снова смотрю в ее блокнот, где на полях нарисованы две божьи коровки. Потом она опускает карандаш в самый низ страницы и плавно выводит:

Смотри в свой лист, ворчливый Спок.

Из меня вырывается смешок, прежде чем я успеваю его сдержать. Похоже на укол после того, как я сказал, что не фанат «Звездного пути». Сравнение с Кайло Реном мне нравилось больше.

Ее розовые губы изгибаются в довольной улыбке, потом она забирает блокнот и разворачивает стул от меня.

Дверь распахивается, и в зал входят Шэрон, директор музея, и Рева, специалист по образованию.

— Доброе утро всем. Готовы начинать? — Шэрон кладет на стол папку и надевает очки, висящие на шнурке на шее. Ее короткое седое каре качается, когда она машет всем рукой, пока ее взгляд не останавливается на Милли. — Многие из вас уже знают, но это Милли из отдела энтомологии.

Милли ерзает на стуле и улыбается всем в знак приветствия.

— Она будет с нами, пока Кэлвин наслаждается пенсией в Коста-Рике.

По залу прокатываются завистливые вздохи.

Милли поворачивается и кладет блокнот перед собой. Она зарисовала цветочками те слова, что написала для меня, и по какой-то причине у меня внутри шевелится разочарование.

— Итак, первый вопрос — наш ежегодный летний лагерь на следующей неделе. Рева, начнешь? — Шэрон откидывается на спинку стула.

— Надеюсь, вы готовы к визиту наших маленьких ученых, — Рева складывает руки с восторженной улыбкой. — Как вы знаете, дети будут приходить с понедельника по пятницу и посещать разные отделы музея. Подробное расписание у всех есть на почте, но я принесла распечатки, чтобы обсудить его сейчас.

Она передает стопку листов направо.

Я беру один и передаю остальные Милли. Когда она тянется за ними, кончики ее пальцев касаются тыльной стороны моей ладони, и она так резко вздрагивает, что роняет бумаги, и те веером рассыпаются по столу.

Пока я помогаю собрать их в стопку, едва сдерживая рык, Рева продолжает:

— В расписании есть несколько совместных занятий. Инженерия и астрономия будут строить ракеты, а энтомология и местная экология поедут на выезд. Надеюсь, вы уже обсудили детали с этими отделами.

Я вполуха слушаю Реву, отвлекаясь на волнистые пряди, выбившиеся из косы Милли, и на то, как плавно двигаются косточки в ее левой руке, когда она пишет.

Мягкий, музыкальный звук ее голоса вырывает меня из задумчивости.

— Да, у детей будет много дел. У нас как раз должны появиться бабочки, так что они это увидят.

Она сжимает руки на коленях.

— Мы посадим ростки для сада опылителей перед музеем. А в четверг поедем к пруду Стаффорда.

Все переводят внимание на директора палеонтологии, но я продолжаю смотреть на Милли. Она вертит ручку в руках и покусывает полную нижнюю губу.

Кожу покалывает, когда во мне вдруг вспыхивает желание что-то сказать, и мозг теряет контроль над телом. Я наклоняюсь к ней, на мгновение вдыхаю запах ванили и лимона от ее волос и тихо шепчу ей на ухо:

— Ты нервничаешь?

Милли взвизгивает, подскакивает на стуле и с хрустом ударяется головой о мой нос.

Черт.

Я сразу закрываю лицо рукой и опускаю голову, глубоко вдыхая. Нос жжет и пульсирует под ладонью.

Крови нет, но болеть будет.

Когда Милли поворачивается ко мне, ее глаза сужены, губы сжаты в тонкую линию. Она беззвучно произносит:

Козел.

— Нет, — шепчу я, качая головой.

Ее брови резко сходятся. Если бы взглядом можно было убить, от меня уже осталась бы кучка костей.

Я щурюсь.

— Я хотел сказать…

— Финн, вы хотели что-то добавить? — вопрос Шэрон заставляет меня вздрогнуть. Она смотрит на нас, как директор школы, поймавший учеников за сигаретами в туалете.

— Нет. Мы с Милли обсуждали планы на лагерь, — говорю я как можно убедительнее, натягивая свое лучшее каменное лицо.

— Отлично. С удовольствием послушаю, — ободряюще улыбается Рева.

Вот черт. То самое «поделись со всем классом», худший кошмар любого хулигана. Подтверждаю: в тридцать четыре это бесит не меньше.

Пока я лихорадочно ищу, что бы такого сказать, я смотрю на Милли и вижу, как она прикусывает губы, стараясь не рассмеяться надо мной.

Мне тоже хочется смеяться. Улыбка уже давит изнутри, пытаясь найти во всем этом смешное. Но я загоняю ее обратно, возвращая на лицо свою фирменную хмурость.

Я месяцами избегал эту женщину, потому что что-то в ее солнечном характере заставляет меня инстинктивно отворачиваться.

Она сияет постоянно, озаряя все вокруг, и этот ослепительный свет для человека, слишком долго прожившего в темноте, ощущается как ожог под палящим солнцем.

* * *

К тому времени, как я возвращаюсь в кабинет, у меня два пропущенных от матери.

Я с неохотой нажимаю на ее имя, и она берет трубку после первого же гудка.

— Финнеас, как мило, что ты перезвонил.

В ее голосе слышится колкость, и я закатываю глаза. Если я хочу сохранить хоть каплю вежливости, этот разговор нужно закончить быстро.

— У меня вообще-то работа.

— Да-да, помню, — отмахивается она. — Скажи, ты придешь к нам на ужин в пятницу? Я разослала несколько приглашений на прием, который мы устраиваем, а ты не ответил. Мне нужно сообщить кейтерингу количество гостей. Невежливо так долго тянуть с ответом.

Вежливо. Она вообще знает, что значит это слово?

Я бы скорее согласился на лечение зубного канала, чем пошел на светский ужин с друзьями моих родителей.

— Нас не будет, мама. Для нас это не самая подходящая обстановка.

Обычно это на нее не действует, но я все равно продолжаю пытаться.

— Да, сынок, помню, твой психотерапевт советовал тебе выстраивать границы.

Она произносит слова «психотерапевт» и «границы» так, будто это грязные следы на ее безупречном полу.

— Но с нами, с твоими родителями, тебе не нужны такие границы, ради всего святого. Мы же твои родители. По-моему, сама идея, что кто-то говорит тебе, как жить, просто смешна.

— Психотерапевт не говорит мне, как жить.

В висках начинает глухо пульсировать. Я снимаю очки, кладу их на стол и сжимаю пальцами переносицу.

— Мы обсуждаем, что может помочь мне двигаться дальше и сохранять психическое здоровье.

Повисает долгая пауза. Выверенная пауза. Я знаю, она ищет уязвимое место, куда можно надавить, чтобы я сдался.

— Финнеас, ты совсем перестал приезжать домой, а твоя сестра…

Ее голос срывается на деликатное всхлипывание. Меня тут же накрывает волной вины. Она нашла то самое место.

Слова «твоя сестра» заставят меня уступить, потому что у меня нет сил обсуждать с ней Клару, и она это знает.

— Ладно, мама. Я приду. Один.

— Не переживай, милая. — Глубокий голос папы звучит из динамика машины. — Твое собеседование пройдет отлично.

Я включаю поворотник и вывожу свой 4Runner на главную дорогу к музею. Обычно я хожу на работу пешком, но сегодня не хочу, чтобы влажность распушила волосы перед собеседованием.

— Ох, Дейв, — вклинивается мама мечтательным тоном. — Помнишь, как она спасала всех тех гусениц, на которых нацелились куры? Мне до сих пор снится, как они расползлись по дому и одна оказалась на моей подушке.