Я морщусь.

— Спасибо, мам. Прекрасное воспоминание ты выбрала.

— Я часто думаю о том дне. Меня тогда жутко передернуло, но я так тобой гордилась, — воркует мама. — И горжусь с самого дня твоего рождения.

Тормоза тихо поскрипывают, когда я останавливаюсь на светофоре.

— Ну, надеюсь, вы будете гордиться мной и после того, как я попытаюсь убедить совет директоров и руководителей отделов, что заслуживаю эту работу.

Папа задумчиво мычит.

— Если нужно, я могу приехать и вправить им мозги…

— Нет, — перебиваю я. — Точно не нужно, чтобы ты кого-то уговаривал меня нанять. Я доверяю их решениям.

Мама вздыхает.

— Только скажи слово, и мы выезжаем. И сестер захватим.

От этой мысли у меня теплеет внутри. Они правда так сделали бы. Бросили бы ферму и поехали час, лишь бы поддержать меня.

— Я очень ценю это, но хочу получить работу сама. А не потому, что мои родители устроили переполох в музее, — поддразниваю я.

— Хорошо, милая. Ни о чем не переживай и помни, какая ты особенная, — напоминает мама.

Я закатываю глаза.

— Спасибо. Обязательно передам им, что вы считаете меня особенной.

Поворотник продолжает щелкать, когда я сворачиваю на парковку музея.

— И мы всегда тобой гордимся, — твердо добавляет папа.

Уголки моих губ тянутся вверх.

— Я вас люблю, — говорю я и тянусь за телефоном, чтобы завершить звонок.

Я касаюсь экрана большим пальцем, но телефон выскальзывает и с глухим стуком падает под ноги.

— Черт, — выдыхаю я, наклоняясь как можно ниже, чтобы достать его, и одним глазом слежу за дорогой.

Я резко жму на тормоз, когда внедорожник выкатывается прямо передо мной, и в тишине салона раздается сухой треск.

Очень похоже на звук треснувшего экрана.

— Вот же… — бормочу я. Интересно, сколько еще ругательств вытащит из меня это утро.

Я быстро поднимаю взгляд, вижу стоп-сигналы внедорожника, снова наклоняюсь, убираю ногу с тормоза и вытаскиваю телефон.

Тишину в машине разрывает громкий хруст, и мой лоб врезается в приборную панель, когда я влетаю в автомобиль передо мной.

— Черт. Да чтоб тебя, — рычу я, резко переводя коробку в парковку и растирая лоб, чтобы унять боль.

Из всех возможных утр.

Как, скажите на милость, произвести впечатление на собеседовании после такого начала дня?

Я поднимаю голову по сантиметру. Как только в поле зрения появляется капот моей машины, желудок ухает вниз — я вижу второго водителя.

Он идет ко мне, будто изображает Кайло Рена, с таким мрачным выражением лица, что у него сейчас зубы треснут. Темные волосы развеваются от резких шагов, и ярость буквально разливается вокруг него по парковке.

Я никогда не видела его глаза такими свирепыми. Они прожигают лобовое стекло, словно я — враг, которого ему велено уничтожить.

Я уже пролила на него кофе, разбила ему нос и теперь буквально въехала в него машиной.

Пожалуй, такие взгляды я заслужила.

Финн останавливается у капота моей машины и скрещивает руки на груди. Он молча ждет, ноздри раздуваются при каждом вдохе.

Я выпрямляюсь до конца, и его взгляд падает на мое лицо. Его черты не меняются, и я не понимаю, узнал ли он, кто сидел за рулем. Сжимая телефон в дрожащих пальцах, я открываю дверь, выхожу и захлопываю ее бедром.

Поправив черную юбку-карандаш, я неуверенно цокаю каблуками к Финну. Его глаза, темные как грозовая туча, бушуют, скользя по моему лицу, плечам и быстро вниз по фигуре, прежде чем снова вернуться вверх.

Желудок скручивает узлом, когда я подхожу ближе.

— Мне так жаль. Я разговаривала с родителями. Они желали мне удачи перед собеседованием. А потом я случайно уронила телефон.

Моя сбивчивая болтовня никак не влияет на выражение его лица.

— Я услышала, как треснул экран, — показываю я трещину посередине дисплея. — И когда наклонилась его поднять, видимо, врезалась в вашу машину.

— Видимо? — глухо переспрашивает он, приподнимая бровь. — Я бы сказал, что вполне точно.

Я медленно выдыхаю, бросаю взгляд на его машину и замечаю глубокую вмятину с темной царапиной.

— Может, вам стоит снова ходить на работу пешком. Похоже, вы разучились водить.

Уголок его губ едва заметно дергается, и он будто прикусывает щеку изнутри, чтобы не улыбнуться.

Жар разливается по венам, и я выпрямляю спину.

— Это кто еще за кем подглядывает по утрам у работы?

Я выставляю бедро и скрещиваю руки на груди.

— И в этих каблуках идти пешком было бы сущим мучением.

Оценивающий взгляд Финна скользит по моей юбке, голым икрам и останавливается на моих насыщенно-фиолетовых туфлях. Его кадык дергается.

— Непрактично, — тихо произносит он.

Я ничего не отвечаю, обхожу его и прохожу между нашими машинами, чтобы оценить ущерб. Подтянув юбку, я наклоняюсь и провожу пальцами по разбитому бамперу Финна.

Ну, черт. В ремонте бамперов я не разбираюсь, но подозреваю, что влетит это в копеечку.

За моей спиной Финн шумно и раздраженно выдыхает. Я выпрямляюсь и встречаю его жесткий взгляд.

— Мне правда очень жаль. Я оплачу ущерб, — бормочу я.

Его глаза сужаются.

— Вместо того чтобы просто заплатить за новый экран телефона, вы теперь оплатите еще и два разбитых бампера.

— Это называется ошибка, — огрызаюсь я, опуская руки на бедра. — Мы, простые смертные, иногда их совершаем.

Я киваю подбородком на свободное место рядом.

— Если позволите, я припаркуюсь вон там…

— Вообще-то туда я и собирался встать, — Финн крепче скрещивает руки на груди, и ткань его темной рубашки натягивается на плечах. На галстуке — крошечные астронавты.

— Ладно, — фыркаю я. — Найду другое место, а потом обменяемся страховыми данными.

Финн что-то бурчит себе под нос, глядя на часы. У него дергается глаз.

— У меня сейчас нет на это времени. Найдете меня позже.

Он резко разворачивается и быстрым шагом направляется к открытой двери своей машины.

* * *

Мраморный пол блестит, пока я спешу через музей на собеседование. От быстрой ходьбы поднимается ветерок, и я надеюсь, он остудит потную кожу.

С той самой аварии двадцать минут назад я сама не своя. У меня не было ни секунды прийти в себя — парковка до сих пор не выходит из головы.

Ну почему я просто не дала телефону разбиться вдребезги?

Это было бы лучше, чем идти сюда взвинченной и растрепанной. Никто не хочет являться на собеседование в таком виде. Тем более женщина в научной сфере, где мужчин большинство и к тебе придираются вдвойне.

В университете я была единственной женщиной на кафедре энтомологии, и меня постоянно не воспринимали всерьез как ученого. Один преподаватель принес на занятие жука-оленя и заявил:

— Милли, конечно, держать его не захочет, а вот остальные — пожалуйста.

Снисходительный болван.

Будто мой пол означает, что я не способна прикоснуться к насекомому. В порыве феминистского упрямства я в те выходные устроила у себя в комнате общежития целую колонию жуков-оленей.

Пока меня не застукал дежурный по этажу, и мне не пришлось отдать их тому самому преподавателю. Зато я получила моральное удовлетворение, когда один из них укусил его, прежде чем попасть в террариум.

Меня они ни разу не укусили, доктор Хиббард.

Многие думали, что я перерасту свою любовь к насекомым. Что однажды проснусь и начну визжать при их виде, как шаблонная блондинка из дешевого ужастика.

Вместо этого я окончила учебу с отличием и получила работу в Национальном центре бабочек. Снисходительные шепотки за спиной меня не остановили. Они только подстегнули желание доказать, что мое место здесь.

Я останавливаюсь в коридоре перед комнатой для собеседования и заставляю себя глубоко вдохнуть, пока в животе скручивается тревога — первый признак надвигающейся паники.

Провожу руками по волосам, пытаясь пригладить пушистость, и мысленно приказываю ладоням перестать дрожать. Медленно вдыхаю, обещая себе выдохом оставить все утренние происшествия прямо здесь, в коридоре. Как только я войду, никаких мыслей о помятых бамперах и сердитых коллегах. Это новое начало дня, и мне жизненно важно забыть обо всем остальном.