Мама: 🙄 Я вообще-то про Эйвери и Элоизу.

Папа: Не надо ничего высылать. Пусть Милли и Финн сами привозят этих лапочек обратно. Нам их было мало.

Фейбс: Это точно. Я тоже хочу их увидеть!

Тесс: Да! Пожалуйста!

Мама: Возвращайте их нам!

Я смотрю на экран, пытаясь подобрать слова, но в голову ничего не идет. Отношения с Финном все еще в каком-то неловком подвешенном состоянии, и от этих теплых сообщений боль в груди становится только острее.

Мне не хватает его. И я очень скучаю по девочкам.

* *

Совещание начинается в десять утра, но я занимаю выбранное место уже в полдесятого, твердо решив оказаться здесь раньше всех.

Ну ладно, я хочу быть здесь раньше Финна. Так ему придется выбирать место, исходя из того, где сижу я. Если он сядет прямо со мной рядом, я сочту это знаком, что со временем все наладится. Если же усядется как можно дальше, это, скорее всего, будет означать то, о чем мне и думать не хочется.

Минуты медленно ползут к десяти, и в кабинет начинают стягиваться другие главы отделов. Джамила из отдела местной флоры и фауны садится слева от меня, но место справа остается свободным. Я умудряюсь поддерживать светскую беседу, краем глаза следя за дверью и с нетерпением ожидая момента истины.

Без одной минуты десять дверь распахивается, и в комнату вплывают широкие плечи Финна. К шее подступает жар, и я опускаю взгляд прежде, чем он заметит, что я караулю вход. Я верчу в руках свою оранжевую ручку с блестками и старательно избегаю его глаз, затаив дыхание в ожидании его выбора.

Но на мою сторону он так и не переходит. На противоположной стороне стола скрипит стул — Финн опускается в него. Я чуть приподнимаю ресницы, лишь бы увидеть его галстук.

Сегодня он просто черный. Никаких астрономических узоров.

Доктор Черная Дыра вернулся: он откидывается на спинку стула по ту сторону стола, через три места от меня, и скрещивает руки на груди.

В моем понимании это считается как «максимально далеко».

Плечи поникают. Где-то в глубине души я втайне надеялась, что личная встреча все исправит. Мы либо снова станем друзьями, либо он увидит меня и захочет поговорить.

Но вместо этого он снова начал игнорировать мое существование.

К нам присоединяется Шерон, и я изо всех сил стараюсь делать вид, что все в порядке. Я веду себя как настоящий руководитель отдела энтомологии, и, судя по тому, как Шерон вовлекает меня в обсуждение и спрашивает мое мнение, у меня неплохо получается. Это моя лучшая попытка «притворяться, пока не станет правдой», при которой я намеренно избегаю даже взгляда в сторону доктора Финна Эшфорда.

Его вынужденные ответы звучат коротко и ворчливо. А когда мои глаза случайно натыкаются на него, я вижу, что его темно-синие глаза полны раздражения: он кривится и зло смотрит на каждого присутствующего.

На каждого, кроме меня. В мою сторону он даже не смотрит.

Он так и сидит со скрещенными на груди руками до самого конца совещания, а затем выскальзывает из кабинета быстрее всех.

* * *

Вдоль линии роста волос проступают капельки пота. Я медленно обвожу взглядом огромные прозрачные панели и серые стальные рамы инсектария для бабочек. Из-за массивных пальм и лиан, карабкающихся по стенам здания, кажется, будто я перенеслась в другое место. В какой-то влажный оазис посреди джунглей, бесконечно далекий от всей неразберихи в моей жизни.

На этой неделе я проводила здесь больше времени, чем обычно, надеясь хоть на время перестать тосковать по Финну и девочкам. Для меня это место — своего рода зал для медитаций, где можно отпустить все проблемы и просто побыть с бабочками.

Однако, несмотря на покой, который дарит этот заповедник, ему не под силу преградить путь мыслям о Финне, то и дело всплывающим в сознании.

От него ни весточки. Ни сообщения, ни звонка, ни записки на моем столе.

И в целом я держалась. Мне нужно продержаться еще всего один день на посту исполняющей обязанности руководителя. Доска с идеями и макет выставки бабочек, которую я хочу предложить, почти готовы; я чувствую, что полностью готова к завтрашнему осмотру инсектария комиссией.

На работе мне удавалось не сидеть сложа руки.

Но стоит мне каждый вечер переступить порог дома, как сердце начинает ныть.

Картинки нашей возможной жизни с Финном и девочками прокручиваются в голове на повторе, и я никак не могу это выключить. Снова и снова у меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю его поцелуи в лоб и слышу тот смех, эхом раздающийся в спальне. И я ненавижу то, что эту мечту у меня вырвали из рук прежде, чем я успела ею насладиться.

Я вел себя как настоящий козел.

Я и сам это знаю.

Все на работе это знают, Габриэлла знает, да и девчонки, скорее всего, тоже догадываются, хоть я и изо всех сил старался при них притворяться. Но хуже всего то, что об этом знает Милли. Во вторник я шел на встречу с твердым намерением быть само очарование, но она даже не взглянула на меня. Она не дала мне увидеть эти мшисто-зеленые глаза, которые стали моим любимым цветом в мире. Так что я не мог навязываться. Не мог сесть рядом, потому что, если Милли мне не улыбается, значит, она точно считает меня козлом. А без этой улыбки мир становится тусклым и мрачным.

Плюхнувшись на диван в кабинете доктора Клайна, я разглядываю интерьер в белых и кремовых тонах, подернутый дымкой унылого утреннего света из окна. Диван достаточно мягкий, чтобы было удобно, но не настолько, чтобы потянуло в сон. Иногда я просто не знаю, как здесь сидеть. Развалиться, широко расставив ноги, как я обычно делаю? Или выпрямиться, будто я на собеседовании? Доктор Клайн садится в кресло напротив, закинув ногу на ногу и заправив полы серого кардигана под блокнот. Он откашливается и открывает ручку, наблюдая, как я ерзаю, пытаясь устроиться поудобнее. Решено: буду сидеть расслабленно.

— Как вы поживали с нашей последней встречи? — спрашивает он с теплой улыбкой.

— Честно говоря, все было нормально до этой недели. Произошло несколько важных перемен, о которых я хотел бы поговорить, если можно.

Мы виделись две недели назад, и с тех пор в моих отношениях с Милли многое изменилось.

— Мы можем обсуждать все, что вы захотите. У меня нет заранее подготовленного плана, — успокаивает он меня.

Понятия не имею, почему я так нервничаю из-за разговора о Милли. Он никогда не давал повода думать, что осуждает хоть одно мое слово.

— У меня завязались отношения, — начинаю я, и он кивает.

— Это замечательно. И как все продвигается?

— Кажется, мне трудно распределять время. За последние пару недель все с Милли стало иначе, и я боюсь, что из-за этого обделяю вниманием девочек.

— Случилось что-то конкретное, из-за чего у вас возникло ощущение этого дисбаланса?

Я пересказываю события той ночи на смотровой площадке, стараясь быть максимально честным, но не вдаваясь в лишние подробности — уверен, он и так прочтет между строк.

— Понимаю. — Он делает пометку и откладывает ручку. — Как вы думаете, что сказала бы Клара, если бы вы попросили у нее совета насчет отношений с Милли?

Я пытаюсь представить, как звоню старшей сестре за любовным советом, и едва не смеюсь над нелепостью этой картины.

— Обычно я так не делал, но думаю, о Милли я смог бы с ней поговорить. Она бы ей понравилась. — Доктор Клайн внимательно смотрит на меня, побуждая продолжать. — Она бы за меня порадовалась и, скорее всего, изводила бы меня шуточками при каждом удобном случае.

— Согласен. Думаю, она была бы счастлива за вас.

Кивнув, я сцепляю пальцы на коленях.

— Как мне научиться делить время между Милли и девочками? Как избавиться от чувства вины, которое гложет меня, когда я провожу время без них?

Он наклоняет голову набок.

— Милли давала вам повод думать, что ее не устраивает то, как вы распределяете время?