— Это уже совсем...

— У Милли красивые волосы, — прерывает его Элоиза с широкой улыбкой. — Они как у меня и у мамы.

Она проводит пальцами по прядям на моем плече.

Ее ярко-синие глаза встречаются с моими, и в них я вижу столько сочувствия. Я опускаю голову и сквозь слезы выдаю слабое подобие улыбки. Ее детская невинность словно оберегает меня от печали, заглушая все те гадости, что я выслушала сегодня, и заменяя их искренней добротой.

Тяжелое напряжение в комнате прерывают Салли и повар, которые вносят тарелки с горячим. Я отвлекаюсь от Элоизы, чтобы поблагодарить Салли, когда она ставит еду передо мной.

Повар встает за спиной Ричарда и представляет блюдо:

— Мисс Сирена просила подать сегодня обжаренную утиную грудку с тамариндово-кунжутным соусом. К ней предлагается охлажденный суп из проростков с панчеттой, яичным желтком су-вид, икрой и цитрусовым голландезом.

Я понятия не имею, что это за продукты, но пахнет все пряными травами очень аппетитно, так что я изображаю вежливую улыбку. Салли ставит такие же тарелки перед Эйвери и Элоизой, и мне приходится подавить смешок, видя их полное недоумение.

— Мама, ты разве не собиралась приготовить для девочек что-то из того, что мы обсуждали? — натянуто спрашивает Финн.

— Они могут есть то же самое, что и взрослые, Финнеас. Если им не нравится, пусть остаются голодными.

Он откашливается.

— Я не так воспитываю Эйвери и Элоизу, — голос Финна звучит сурово, он буквально сверлит мать взглядом. — Мы приучаем их пробовать новое, но на столе всегда должно быть хотя бы одно привычное блюдо, которое им точно нравится.

Она отвечает ему таким же ледяным взглядом, и в комнате становится физически холодно: они замирают друг напротив друга в битве воль.

Сирена первой отводит глаза и переводит их на меня.

— Это ты вбила ему в голову?

Финн с глухим стуком ставит бокал, так что капли вина разлетаются по изысканной скатерти.

— Об этом просила Клара. И я буду соблюдать ее волю.

Сирена проводит по лбу ногтями с ярко-красным маникюром.

— О, опять старая песня. Ты пользуешься любым случаем, чтобы напомнить, что именно ты опекун моих внучек. И кто же присматривает за ними, пока ты развлекаешься с этой Милли? — она выплевывает мое имя, будто оно прогоркло на языке.

Финн почти незаметно вздрагивает, но я это замечаю. Зная, как он переживает, хороший ли он опекун для девочек, я уверена: мать ударила в самое больное место, как и планировала.

Наконец в разговор вступает Ричард.

— Возможно, если бы Клара оставила их нам, как и следовало, они бы умели вести себя за столом как благовоспитанные дети. А не сидели бы здесь в этих нелепых самодельных тряпках в ожидании фастфуда.

На мгновение все замирают. Никто не смеет вздохнуть.

Но затем смысл слов доходит до нас. Стул Финна со скрежетом отодвигается от пола одновременно с моим — этот звук, похожий на скрежет ногтей по доске, больно режет слух. Мы оба вскакиваем, чтобы защитить девочек, которые смотрят на бабушку с дедушкой с ужасом и отвращением. Ярость искажает черты лица Финна; он наклоняется над столом, сжав кулаки на белоснежной скатерти.

— Как мило, — издевательский тон Сирены заставляет мои уши звенеть. — Твоя нянька пытается делать вид, что она тоже член семьи.

— Милли, — Финн не сводит глаз с матери, — пожалуйста, отведи Эйвери и Элоизу в машину.

Я киваю и помогаю девочкам выбраться из-за стола. Они тихо идут к двери, где их уже ждет Салли, раскрыв объятия. Она прижимает их к себе там, где их не видят Сирена и Ричард. Эйв и Эл утыкаются ей в плечи, а она с грустной улыбкой что-то шепчет им на ухо.

— По крайней мере, она слушается, — огрызается Сирена. — От тебя и Клары я этого так и не добилась.

Я резко оборачиваюсь на ее голос.

— Вот это, — Финн тычет пальцем в пространство между родителями, — именно та причина, по которой они живут не с вами. Мне плевать, сколько у вас денег и какой величины ваш дом. Все это не стоит и гроша по сравнению с любовью, состраданием и добротой.

Он кажется опасной тенью, нависшей над их пафосным ужином. Я не раз видела его сердитым, но никогда не хотела бы оказаться на месте тех, на кого направлен этот взгляд.

— Мне все равно, как вы решите доживать свои дни, — добавляет он пугающе тихим голосом, — но мы в этом участвовать не будем, потому что никто из нас не заслужил такого отношения.

— Неужели? — Сирена смахивает воображаемые крошки со скатерти. — Ты собрался сбежать с этой девчонкой? Она будет видеть наших внучек, а мы — нет?

Я вздрагиваю от ее покровительственного тона, чувствуя, как по венам разливается огонь.

Кулак Финна с грохотом опускается на стол, так что бокалы опасно покачиваются.

— Закрой свой рот и не смей так говорить о женщине, которую я люблю. С нас хватит.

Его стул с грохотом падает на пол, и он направляется к выходу.

* * *

В машине меня мутит, шея становится влажной от пота. Я никак не могу выбросить из головы тот образ: лицо Сирены, превращающееся в лицо Кайла.

Ее слова, ее усмешки, ее высокомерное пренебрежение. Все в точности как у него.

Мне отчаянно хочется верить, что они оба ошибаются. Хочется сосредоточиться на тех, кто мне дорог и кто сейчас сидит со мной в этой машине, оставить все произошедшее там — в их душном, безразмерном доме-тюрьме.

Но ее слова без конца звучат в моих ушах, пока не вытесняют собой все остальные мысли.

— Спасибо, что сводил нас за пиццей, — Элоиза улыбается, ее волосы рассыпались по подушке цвета шалфея.

Я обожаю эти дикие локоны. Я просто помешан на них и надеюсь, что она никогда не захочет их изменить.

— Обращайся, милая, — я забираюсь на кровать между девочками и обнимаю обеих за плечи. — Прости за то, что сегодня устроили бабушка Сирена и дедушка Ричард.

— Они вели себя не очень красиво, — говорит Эйвери, глядя на меня и хмуря лоб.

— Да, это так.

— Мне не нравится, когда они злые, — Элоиза теребит пальцами одеяло.

Я притягиваю их ближе, надеясь выжать из них всю обиду и забрать ее себе.

— Я вас очень сильно люблю. Я горжусь вами и хочу, чтобы у вас все было самое лучшее. А иногда это значит, что нам не нужно проводить время с людьми, которые нас расстраивают и так с нами обращаются.

— На Милли они тоже злились, — напоминает Эйвери; она всегда была очень чуткой.

— Да. И она этого тоже не заслужила. Но я хочу, чтобы вы знали: их поведение никак не связано с вами. У них грустные сердца, а когда у человека на сердце грустно, он может злиться на окружающих. Но это не оправдание. Так вести себя нельзя. Это не значит, что с вами, со мной или с Милли что-то не так. Вы обе — само совершенство. — Я наклоняюсь и целую их в макушки.

— Мне там было очень грустно, — произносит Элоиза и протягивает мне книгу с тумбочки, которую мы должны сегодня читать.

— Мне тоже было грустно, — отвечаю я.

Когда девочки засыпают, я тихо выскальзываю из детской. Милли сидит в мягком кресле в моей комнате, подтянув колени к груди, и смотрит в окно.

— Привет, красавица, — я целую ее в лоб и сажусь в соседнее кресло. — Ты как, в порядке?

— Не совсем, — шепчет она, глядя куда-то вдаль.

Грудь обжигает ярость на родителей.

— Мне так жаль, что все это случилось.

Она отрывает взгляд от окна и поворачивается ко мне; на ее щеках красные пятна.

— Не извиняйся за них. Ты не виноват.

Я беру ее за руку и тяну к себе, пока она не сдается и не пересаживается ко мне на колени.

— Они вели себя по отношению к тебе совершенно непозволительно.

Она хмурится и качает большой.

— Я больше переживаю за девочек.

— Я немного поговорил с ними сейчас, но чувствую, что завтра нам предстоит еще один разговор. — Я провожу рукой по ее волосам. — Все, что наговорили родители, — полная чушь.