Я перевожу взгляд на потолок и улыбаюсь, глядя на черную поверхность, усыпанную сотнями крошечных белых звезд.

Но стоит мне посмотреть на Финна, как улыбка меркнет. В нем чувствуется уверенная, расслабленная мужественность: его широкие плечи полностью закрывают спинку глубокого бархатного кресла. Рукава закатаны, обнажая предплечья с тугими жгутами мышц. Тени скрывают его глаза, но я чувствую на себе его взгляд, пока он подносит к губам стакан.

В этот миг невидимая нить между нами кажется канатом, который он тянет на себя, а я упираюсь ногами в землю и пытаюсь податься назад.

— Я сейчас позвоню Лене, чтобы она меня забрала, — заставляю я себя произнести.

Он наклоняет голову, и прядь темных волос падает ему на лоб, словно не желая подчиняться.

— Может, сначала доиграем? Нас прервали.

— Хорошо. — Я опускаюсь в кресло напротив, и мягкий вельвет ласкает кожу. Напряжение в этом раунде зашкаливает, хотя мы еще даже не начали. Это совсем не та игра, что была у Мэгги. Это версия «Первого раза» после наступления темноты.

Он делает глоток.

— Твоя первая мысль, когда ты меня встретила. — В его глазах вызов; он понимает, что я могу увильнуть от ответа. Его самодовольная усмешка так и говорит: он уверен, что я предпочту потерять очко, лишь бы сохранить свои секреты.

Но он не знает, какая я на самом деле азартная.

Я вспоминаю тот первый день: он несся к лифту с таким суровым видом, будто сошел со страниц фантазий о сексуальном профессоре.

— Я подумала... я подумала, что ты угрюмый козел, который ни за что не зайдет со мной в один лифт. Вид у тебя был такой, будто сама мысль о том, чтобы делить с кем-то тесное пространство, оскорбительна для твоего достоинства.

Он не сводит с меня глаз, выражение его лица не меняется. Он снова делает глоток, а затем ставит стакан на колено.

— Я знал: если зайду в тот лифт, то либо испорчу тебе день своим настроением, либо измучаюсь, пытаясь с тобой не флиртовать.

Мое непутевое сердце гулко ухает в груди. Этот глухой удар отдается во всем теле, обдавая жаром каждый сантиметр кожи.

— Финн, — шепчу я. — Тебе нельзя говорить мне такие вещи.

Он в замешательстве хмурится.

— Почему?

Я всплескиваю руками — неужели причина не очевидна? Почему я должна произносить это вслух?

— Потому что ты один из тех, кто нанимает меня на должность, к которой я шла месяцами. — Я качаю головой. — Ты будешь оценивать мои собеседования и решать, заслуживаю ли я эту работу. Я не хочу быть той, кто переспала с начальством ради карьеры. Для женщины даже тень такого подозрения — это приговор. — Я тяжело вздыхаю и добавляю: — А мое предательское сердце и так уже далеко за чертой дружбы. Если мы продолжим этот разговор, я боюсь представить, чем все закончится.

Он пожимает плечами.

— А я нет.

Я не выдерживаю и насмешливо фыркаю.

— Еще бы ты не боялся. В таких ситуациях мужчин никто не винит.

— Нет, Милли, послушай. — Он подается вперед, опираясь локтями на колени; почти пустой стакан покачивается в его пальцах. — Я не распоряжаюсь твоей судьбой. Я не вхожу в число тех, кто решает, получишь ты место или нет. Я вышел из состава комиссии.

Дыхание спирает.

— Что? Когда?

На его скуле пролетает желвак.

— В тот понедельник, после того как ты учила меня готовить пиццу.

У меня все внутри обрывается. Это было почти четыре недели назад. Целый месяц я ненавидела себя за то, что желаю мужчину, который мне не по зубам.

— Почему? — шепчу я, почти страшась ответа.

На его губах играет обезоруживающая ухмылка.

— Потому что, когда ты посмотрела на меня после того, как мы пролили твой кофе — с этими бабочками на плечах и сияющими глазами, — мне захотелось запустить пальцы в твои волосы и силой притянуть тебя к себе.

Меня бьет дрожь от этой мысли; в памяти всплывает то оцепенение, в котором я пребывала в тот момент.

— А когда ты врезалась в мою машину, я не мог заставить себя перестать осматривать тебя — не ранена ли ты, хотя виновата была ты сама. А потом ты, черт возьми, нагнулась, чтобы проверить мой бампер. — Он мрачно усмехается, и от этого вкрадчивого тона у меня по спине пробегает ток. — Мои руки буквально дернулись, так хотелось к тебе прикоснуться.

Сердце бьется неровно. Он проводит рукой по волосам и продолжает:

— И все же я мог бы задвинуть все это подальше и принять логичное решение по работе. Но потом... — он качает головой, — ты пришла ко мне домой и озарила здесь все, будто начался фейерверк. Ты смеялась, танцевала с моими девочками и заставляла меня улыбаться до боли в скулах.

Его слова просачиваются сквозь все преграды, которыми я окружила свое сердце, и защита тает, как сахар в горячей воде.

Мой рациональный разум так долго воевал с сердцем, пытаясь отрицать чувства к Финну и его дочкам. Я боролась, вцепившись в этот канат, пока пальцы не стерлись в кровь.

Но теперь я хочу сдаться. Хочу довериться своему глупому сердцу и позволить ему вести меня. Возможно, оно знает, что делает.

Финн не отводит взгляда. Он наблюдает за тем, как я делаю глубокий вдох.

— Тебя это пугает? — спрашивает он.

В венах вскипает отвага.

— Нет.

— Это что-то меняет?

— Да.

Он облизывает губы.

— И что это значит?

— Это значит, что у нас ничья.

По его лицу пробегает тень веселья.

— Все равно позволю тебе забрать приз. Загадывай желание.

Я печально качаю головой.

— Жаль, что ты целуешься как сенбернар, а то я бы, может, и соблазнилась.

Он выпрямляется. Прочищает горло.

— Я сделал успехи. Обещаю, — говорит он, и его взгляд опускается к моим губам.

Слова сами срываются с языка:

— Докажи.

Он не сводит с меня пристального взгляда, медленно допивая остатки виски. У меня еще есть шанс пойти на попятную, и, кажется, он специально дает мне время передумать.

Но я не хочу.

Вместо этого я едва заметно киваю — и этого разрешения ему достаточно. Он встает, ставит стакан на стол, а затем направляется к моему креслу и опускается передо мной на колени.

Тишина в тяжелом воздухе между нами затягивается. Губы буквально покалывает от искр, пока он смотрит на них так, словно хочет ими утолить голод.

Его лицо — живой портрет желания. Я мысленно вешаю на него ярлык: «Мужчина, который намерен целовать женщину, пока та не забудет собственное имя».

Он совсем не похож на того, кто целуется как неуклюжий пес. Этот человек точно знает, что делает, и уверен в своих силах.

Он придвигается ближе, и между бедрами разливается жар. Он обхватывает мои колени; кончики его пальцев скользят под подол платья, легко раздвигая мне ноги — мои мышцы будто лишились сил сопротивляться этому мягкому нажиму. Мои бедра сами собой устраиваются по бокам от его талии. Словно им там самое место.

Я облизываю губы и смотрю, как мои пальцы вцепляются в шелковую ткань его рубашки.

— У нас не очень-то получается просто дружить. Я провела черту, и мы не должны были ее переступать.

— Милли. — Он осторожно проводит большим пальцем по контуру моих губ, затем его ладонь скользит вдоль челюсти, за ухо, и обхватывает шею. — Я почти уверен, что стирал эту черту в ту же секунду, когда ты ее рисовала.

Его глаза темные, как ночное небо. Я проваливаюсь в них, парю в космосе без кислорода и без какой-либо опоры. Я пропаду там навсегда, и все же я этого жажду.

— Все хорошо? — шепчет он. Его мышцы напряжены, как у хищника, который выжидает идеальный момент для броска.

Я киваю, прижимаясь к теплой ладони на моей шее.

— Поцелуй меня.

Он удовлетворенно вздыхает, снимает очки и кладет их на пол. Затем он приближается, и я перестаю дышать. Перестаю думать.

Мягкие, как бархат, губы касаются моей челюсти, и в месте прикосновения вспыхивает жар. Они скользят к скуле; жесткие волоски его бороды царапают кожу, заставляя нервы трепетать. Он добирается до моего уха, слегка прикусывает мочку, и это прошибает меня разрядом молнии до самого нутра.