Пришлось сесть. Я смотрел в чашку и ждал, не позовет ли друг еще раз.

Федор сходил передать своим, что жив. Возвращаться к полю ему не позволили. Об Иване узнали позднее: он выбрался, помогал возле лавок и добирался к знакомым.

В следующие дни я спал урывками. Однажды проснулся от скрипа кровати и уже сидел, протянув руку к Аркадию, прежде чем разглядел окно, стул с одеждой и собственные сапоги на полу. Друг всего лишь пытался повернуться удобнее. Он спросил, долго ли я собираюсь караулить его по ночам, а я не нашелся что ответить и полез поправлять одеяло.

Ему самому было тяжело. Нога болела, плечо мешало опираться, приходилось звать на помощь ради вещей, с которыми прежде он справлялся не задумываясь. Он раздражался, потом извинялся и от этого сердился еще больше. Врач приходил снова, осматривал его и не разрешал торопиться.

Из Петербурга ответили почти сразу. Позднее пришло письмо Веры с отдельным листком от Лизы.

Аркадий прочитал его дважды. Я собирался перенести лист на стол, чтобы тот не помялся под одеялом, но друг остановил меня и велел положить возле здоровой руки. Едва я отошел, он придвинул письмо ближе и разгладил сгиб.

После этого мне стало легче ненадолго оставлять его одного. Он ждал возвращения домой, расспрашивал о дороге, спорил с врачом. Сам я тоже хотел в Петербург, хотя прежде не замечал за собой такой тоски по нашему дому. Хотелось увидеть Веру, услышать, как Лиза разговаривает с братом, и наконец перестать объяснять каждому входившему, что случилось с Аркадием.

Разрешение ехать мы получили после повторных осмотров. Дорогу пришлось устраивать с учетом его ноги: помогать при посадке, освобождать место, подкладывать опору. Аркадий заранее сердился на хлопоты, но уже не пытался доказать, что способен обойтись без нас.

Перед отъездом я рассчитался с хозяевами и оставил адрес на Большой Зелениной. Иван зашел проститься. Благодарил Аркадия, сбивался, повторял одно и то же, потом протянул руку мне. Федор стоял рядом, опустив глаза. Друг наказал обоим смотреть под ноги и больше не исчезать без предупреждения; говорил сурово, но руку пожал каждому.

Пока ждали экипаж, он вдруг спросил:

— Почему ты так боялся именно того утра?

Я поправлял валик у него под ногой. Пальцы замерли на ткани.

— Видел, сколько народу собирается. Там уже…

— Ты еще до этого боялся, Коля.

Я поднял голову. Аркадий смотрел внимательно, без усмешки, и от его спокойствия стало хуже. Мне хотелось сказать, что я пытался, что хотел удержать их дома, что сам до последнего надеялся… Но он ничего такого не спрашивал. Любое оправдание только выдало бы, насколько больше я услышал в его вопросе.

— Я хотел, чтобы вы все остались дома, — ответил я. — А когда тебя не оказалось рядом, пошел искать.

Он помолчал, не сводя с меня глаз. Я выдерживал этот взгляд с трудом.

Потом Аркадий попросил приподнять ногу: край подушки давил. Я помог ему устроиться. Вскоре вошел хозяин и сказал, что можно выносить вещи, и до самого вокзала мы больше к этому не возвращались.

В Петербурге нас ждали Вера и Елизавета.

Я увидел их из вагона. Сестра сжимала ручку небольшой сумки, а Вера что-то говорила ей и все время оглядывалась вдоль поезда. Когда мы начали помогать Аркадию выйти, обе поспешили навстречу.

Лиза остановилась перед ним. Он попробовал улыбнуться, но, посмотрев на нее, так и не произнес приготовленного приветствия. Сестра забрала у меня дорожную сумку, передала Вере и спросила, где ему больнее.

— Больше всего пострадал мой вид, — ответил Аркадий.

Она попыталась засмеяться, однако голос сорвался. Он протянул здоровую руку. Лиза сразу взяла ее обеими ладонями и опустила голову.

Я отошел к носильщику. Пока договаривался, несколько раз обернулся: сестра все еще держала Аркадия за руку, а Вера стояла рядом с ними и смотрела на меня.

Аркадия поселили у нас на Большой Зелениной, в комнате, где ему было удобнее обходиться без лестниц. Он начал возражать против того, чтобы стеснять нас, но Лиза спросила, куда положить его вещи, и принялась устраивать их, не дожидаясь окончания речи.

К вечеру в доме уже разговаривали обычными голосами. Аркадий спорил с сестрой, Вера рассказывала о полученной телеграмме. Я сидел вместе со всеми, но стоило другу неловко пошевелиться, как взгляд сам собой возвращался к нему. Федосья, хлопотавшая возле его кресла, наконец оттеснила меня плечом и велела поесть, пока все не остыло.

После ужина Вера принесла московские фотографии, присланные в лавку за время нашего отсутствия.

Общий снимок пошел по рукам. На нем Аркадий стоял свободно, чуть перенеся вес на одну ногу, а Лиза смотрела в сторону, будто фотограф застал ее прежде, чем она успела перестать смеяться. Друг приблизил карточку к лампе, стал разглядывать выражение собственного лица и посетовал, что вышел слишком серьезным. Сестра предложила пририсовать ему усы посолиднее.

Он посмотрел на нее с таким искренним возмущением, что она рассмеялась. Я тоже улыбнулся и вдруг смог рассмотреть фотографию целиком, а не только ноги Аркадия.

Вера положила передо мной второй снимок. Я сидел на студийном стуле, она стояла возле меня, положив руку на спинку у моего плеча. Вспомнились верхний свет из окон, ожидание перед камерой, замечания Аркадия, мешавшие фотографу. Тогда я хотел, чтобы все поскорее закончилось и можно было двигаться дальше по нашим делам. Сейчас долго смотрел на карточку, удерживая ее за края перевязанной рукой.

Позднее Вера поставила снимок на письменный стол и села рядом. Осторожно коснулась повязки, спросила, сильно ли болит.

Я покачал головой и притянул ее к себе. Она устроилась у моего плеча, а я уткнулся лицом в ее волосы. Из гостиной доносились голоса Лизы и Аркадия. Я слушал их, гладил Веру по спине и понемногу отпускал то напряжение, от которого уже ломило шею.

Она ничего не расспрашивала. Только, когда я обнял ее крепче, обхватила меня обеими руками.

Наутро я отправился на завод раньше, чем собирался. Дома все было устроено: Аркадий спал, Лиза уже распоряжалась завтраком для него, Вера собиралась в лавку. Мое присутствие мало что меняло, а сидеть без дела я не мог. Хотелось заняться тем, в чем я понимал порядок действий и мог проверить результат.

Возле знакомых складских ворот услышал двигатель своего экипажа.

Шатов заканчивал рейс. Получатель пересчитал груз, расписался и вернул бумагу. Антон Лукич убрал ее в сумку, проверил борт и лишь потом заметил меня. Сошел на землю, поздоровался, первым делом спросил об Аркадии.

Записи о перевозках он достал сам. Поручений за время моего отсутствия было немного; иногда после утренней подготовки машина так и оставалась без работы. Постоянную легкую доставку Елисеевым по-прежнему вел Буров. Зато те рейсы, которые достались Шатову, он выполнил без моего участия, и по каждой поездке были сведения о грузе, времени и расчете.

На одной записи я задержался. Приняли меньше мест, чем первоначально предлагал отправитель.

Шатов объяснил: после подсчета веса стало ясно, что весь груз брать нельзя. Его уговаривали, ссылались на короткую дорогу, но он оставил лишнее на складе.

— Сердились? — спросил я.

— Сердились. Потом расписались.

Я еще раз посмотрел на запись. До отъезда мне приходилось объяснять ему, что оговоренный вес не зависит от настойчивости заказчика. Он выслушал, запомнил и, когда понадобилось, настоял на своем без меня.

Я сказал, что он поступил правильно. Шатов кивнул, но по тому, как аккуратно сложил возвращенные листы, было видно: ему хотелось услышать именно это.

Когда экипаж выехал со двора, я некоторое время смотрел ему вслед. За дни в Москве я почти не думал о перевозках; здесь же человек приходил по утрам, осматривал машину, принимал поручения и отвечал за них. От этого стало спокойнее.

В мастерской старший мастер Глухов встретил меня в рабочем фартуке. Он провел меня вдоль верстаков, показал детали, полученные от сторонних исполнителей, объяснил, как распределил сборку. Я задавал вопросы и несколько раз обнаруживал, что задержка, о которой помнил перед отъездом, уже устранена. Деталь была готова, работа принята, следующий человек знал, когда за нее браться.