За стеной кричали. Лавочник поднял ломик, посмотрел на покосившиеся доски и велел нам отойти. Они с Иваном начали сдвигать ящики, закрывая поврежденный проход, и направлять людей в обход. Извозчик ушел узнать, где принимают раненых, а я остался возле Аркадия, подложив ему под голову свернутый сюртук.

Я спрашивал, не кружится ли у него голова, может ли он дышать, где болит. Он отвечал, пока наконец не посмотрел на меня с раздражением.

— Я слышу тебя, Коля. Перестань спрашивать одно и то же.

Я замолчал. Его сердитый голос немного успокоил меня, и все же я продолжал держать ладонь возле его шеи, будто без этого мог не заметить, что ему стало хуже.

Извозчик вернулся быстро: к месту помощи можно было пройти с внешней стороны. Аркадий объявил, что дойдет сам, если мы дадим ему опереться, но при первой попытке подняться вцепился мне в рукав и больше не спорил.

Мы с извозчиком усадили его на сцепленные руки. Федор поддерживал ногу, пока выбирались из тесного промежутка, а потом шел рядом, стараясь подставить ладонь при каждом нашем неловком шаге. Несколько раз приходилось останавливаться и менять хват. Прежде чем отпустить руку, я всякий раз смотрел на извозчика, дожидаясь его кивка.

У поворота я оглянулся. Иван стоял возле хозяина лавки и показывал людям свободный путь. Он поднял руку, я ответил ему и поспешил отвернуться: Аркадий тихо попросил идти ровнее.

Дорога казалась бесконечной. Нам уступали, кто-то помог перенести друга через выбоину, затем впереди опять становилось тесно. Рядом несли женщину, и конец ее платка волочился по земле. Федор поднял его, положил ей на грудь и догнал нас. Мужчина без шапки спрашивал о мальчике, показывая ладонью, какого тот роста. Он обращался ко всем подряд и заглянул в лицо даже Аркадию, прежде чем понял, что мы ему не ответим.

Я знал, куда мы приехали. Еще до этого утра знал, чем закончатся народные гулянья в честь коронации Николая Второго. Ходынка была для меня названием катастрофы, о которой я когда-то читал, одним из страшных событий давно минувшего царствования. Но в том знании не было ни этой женщины с волочившимся платком, ни охрипшего отца, ни тяжести Аркадия на моих руках.

Я помнил, что здесь погибнет множество людей. При этом всю дорогу думал только о том, как бы не уронить друга и поскорее найти врача. От сознания, что я знал заранее, становилось дурно. Я пытался вспомнить, в какой момент еще мог удержать всех дома, но тут Аркадий застонал на очередной неровности, и я сбился с шага.

Извозчик придержал его крепче и коротко велел смотреть под ноги.

У места помощи нас остановили, расспросили и показали, куда положить раненого. Люди лежали на земле, сидели, привалившись к стене; кто-то просил воды, кто-то молча следил за проходившими. Я искал глазами врача и никак не решался отойти от Аркадия. Мне казалось, стоит оставить его хотя бы на минуту — и я потом не найду его среди остальных.

Когда врач подошел, я начал объяснять, как зажало ногу и как долго Аркадий удерживался возле стойки. Потом заметил, что рассказываю все сначала. Врач остановил меня вопросом, сколько времени друг провел под настилом.

Ответить я не смог. Аркадий тоже.

Сапог разрезали. Я смотрел на руки врача, стараясь понять по его движениям, насколько все плохо. При осмотре Аркадий стиснул мою кисть; содранную кожу обожгло, но я даже обрадовался этой боли — можно было сосредоточиться на ней и не разглядывать припухшую ногу.

Явных признаков перелома врач не обнаружил, хотя сразу предупредил, что первый осмотр еще не позволяет судить окончательно. Осмотрел и плечо, спросил о дыхании, ощупал ребра. Непосредственной опасности для жизни он сейчас не видел, но оставлять раненого без наблюдения и торопиться с отъездом не советовал.

Пока обрабатывали ссадины и устраивали поврежденную ногу, я несколько раз переспросил, на что обращать внимание. Врач велел записать. Извозчик подставил ладонь под бумагу, а я выводил слова, с трудом удерживая перо. Почерк вышел таким, что последние строки пришлось повторить.

На вокзал ехать было нельзя. Добраться до дома, где мы остановились, врач разрешил, если устроим Аркадия удобно и повезем осторожно. Извозчик пошел за лошадью. Федор остался возле нас; притихший, он прежде, чем выполнить поручение, повторял его вслух, словно боялся забыть по дороге.

Аркадий прикрыл глаза. Я следил за его грудью, а когда он заметил это и нахмурился, сделал вид, что поправляю сюртук у него под головой.

У дома нас встретили еще возле ворот. Федор забежал вперед, хозяева успели вынести одеяло и освободить место в комнате. Племянник пожилого постояльца помог нам внести Аркадия. На лестнице тот несколько раз просил остановиться; мы стояли, прижавшись к перилам, и ждали, пока он позволит идти дальше.

Когда его наконец уложили, я никак не мог отойти от кровати. Поправлял подушку, проверял, не сползла ли опора из-под ноги, пока Аркадий не попросил оставить все как есть.

Извозчик дождался, когда я выпрямлюсь, и негромко напомнил о лошади.

В передней я достал бумажник. Пальцы плохо слушались, купюры слипались, и от этого простого затруднения вдруг захотелось выругаться. Он назвал условленную плату. Я отсчитал деньги, прибавил еще и протянул ему.

Извозчик посмотрел на меня, убрал деньги и пожелал Аркадию поправиться. Я хотел поблагодарить его, спросить имя — мы столько времени провели вместе, а я даже этого не знал, — но вместо слов только взял его руку обеими ладонями. Он крепко пожал мою, осторожно высвободился и пошел к воротам.

В умывальной выяснилось, что рукав сюртука разорван почти до локтя. Рубашка прилипла к ссадине на боку, на ладони висел лоскут содранной кожи. Я опустил руки в воду и тут же дернулся от жжения, расплескав ее на пол.

На дне таза оседала грязь. Я смотрел, как вода темнеет, и не мог заставить себя подняться. Перед глазами снова оказывалось лицо Аркадия в просвете между досками. Я помнил, как оно было близко, как трудно было удерживать его, и никак не мог примирить это воспоминание с тем, что он уже лежал за стеной, на чистой постели.

— Коля, ты там уснул?

Я поднял голову. Аркадий просил воды.

Пришлось вытереться, кое-как перевязать ладонь и идти за стаканом. Я помог ему приподняться и поднес воду к губам, хотя здоровой рукой он вполне мог держать ее сам. Друг посмотрел на меня поверх края, но ничего не сказал.

В столовой стояла приготовленная к нашему возвращению корзина с гостинцами. Соседка пришла с детьми; услышав рассказ хозяйки, она увела их подальше от стола, за которым взрослые обменивались сведениями. Пожилой постоялец держал племянника за рукав и не отпускал даже тогда, когда тот поворачивался ответить на очередной вопрос.

Завтрак все-таки подали. Только возле чашек лежали записки с именами и адресами, а входившие почти не замечали еды. Спрашивали, не вернулся ли кто-нибудь, рассказывали, куда отвезли раненых, договаривались, кто пойдет в больницу.

Я сел писать телеграмму в Петербург.

«Оба живы».

Написал и остановился. Через стол от меня женщина диктовала хозяйке имя пропавшего родственника. Хозяйка переспросила отчество и записала его на отдельном листке.

Я прикрыл свою бумагу ладонью, сам не понимая зачем. У меня были эти два слова. Я мог отправить их Вере и сестре, избавить их хотя бы от самого страшного ожидания. Женщина напротив еще не знала, куда идти и кого спрашивать.

В телеграмме я сообщил, что Аркадий ранен, находится под наблюдением врача и наше возвращение задерживается. Затем дописал заключение об отсутствии непосредственной опасности для жизни. Перечитал все дважды, стараясь представить, как это прочтут дома.

Отправить телеграмму взялся племянник постояльца. Я попросил его не откладывать и остался сидеть за столом.

Хозяйка принесла чашку чая, о которой забыла за хлопотами. Чай остыл; она хотела заменить его, но я поблагодарил и взял чашку обеими руками. Из комнаты Аркадия донеслась просьба поправить подушку. Я сразу поднялся, однако хозяйка остановила меня: ее муж уже был там и помогал.