У себя я хотел довести это сейчас, пока к любому месту можно подлезть с инструментом.

Но прежде чем отдавать работу, пришлось зайти к Лаптеву.

Смета лежала у него отдельно от обычных заводских расходов. Триста рублей уже ушли на опыты, материалы и изготовленные части. Ещё двести мы могли выделить из прибыли от ремонтов и принятой Яковлевым партии. До полной намеченной суммы — девятисот рублей — оставалось накопить четыреста.

— Эти двести свободны? — спросил я.

— После жалованья, ближайших счетов и домашних платежей. Свободны, — подтвердил Лаптев. — Но следующими заказами их желательно восполнить.

Глухов перечислил, что придётся отдать на сторону. Наши станки были заняты, а задерживать обычную работу ради машины я не собирался.

Лаптев записал внешние расходы и отдельно оставил строки для заводского труда. Спрятать несколько десятков рабочих часов в общей ведомости было бы легко. Потом я мог бы с чистой совестью рассказывать всем, как дёшево обошёлся экипаж.

— Время на обучение тоже оставляем, — сказал я Глухову. — Иначе весной опять окажется, что делать некому.

Мастер кивнул. Ему самому приходилось учиться проверять то, что прежде принимал Корнеев, и учить других работе, которую быстрее было выполнить собственными руками.

К вечеру новый рычаг стоял на месте. Тяги двигались свободно, но этого было мало.

Антон Лукич Шатов, помощник складского механика и наш будущий водитель, пришёл как раз тогда, когда мы собирались выкатить раму. Прежде он работал с лошадьми, а с лета осваивал у нас двигатель. Теперь уже самостоятельно готовил его к пуску и задавал вопросы, которые мне нравились своей практичностью.

— Где будет остановка передачи? — спросил он, устроившись на временном сиденье.

Я показал рычаг.

Шатов положил руку, отвёл её, снова нашёл рукоять и нахмурился.

— Близко к другой. На ходу, если тряхнёт, можно спутать.

Я попробовал сам. Смотрел на рычаг — всё было удобно. Отвёл взгляд вперёд — ладонь легла не так уверенно.

— Разнесём. И рукояти сделаем разными.

Шатов удовлетворённо кивнул, затем спросил, чем будем нагружать площадку.

Мы положили груз, закрепили его и подкатили раму к покатому настилу. Двигатель не запускали; цепь ещё не была надета. Михаил, наш ученик, приготовил упоры, а двое рабочих придерживали экипаж за верёвку.

Я сел на место водителя и нажал педаль.

— Понемногу отпускайте.

Верёвка ослабла. Машина стояла.

Я приотпустил тормоз. Колеса повернулись, рама медленно покатилась вниз. Под ногами дрогнул настил. Я снова нажал, и экипаж остановился без того неприятного пружинящего ощущения, которое было утром.

Глухов опустился на корточки возле колеса.

— Ещё раз отпустите.

Мы повторили пробу. Мастер проверил, не заедают ли тяги, посмотрел на крепление кронштейна и лишь после этого поднялся.

— Держит.

Я отпустил педаль и нажал в третий раз. Усилие было заметным, но не чрезмерным. Уже можно было рассчитывать на ногу водителя, а не на то, что ему в нужную минуту придётся помогать себе всем телом.

Михаил сунул упоры под колёса.

— Теперь можно цепь ставить?

— Теперь можно готовить передачу, — ответил я. — На ходу тормоз ещё проверим, но эту тягу переделывать больше не придётся.

Мне хотелось тут же продолжить. Однако люди закончили смену, и задерживать их до ночи ради моего нетерпения было глупо. Мы убрали груз, записали сделанное и условились утром ещё раз проверить крепления.

Восемнадцатого октября принесли ответ Панова.

Он предлагал после успешной ходовой пробы два рейса между тарной мастерской и складом. Расстояние — около трёх вёрст в одну сторону. По десять пудов груза в каждой отправке. Первая партия будет готова к девяти, вторая — к одиннадцати; обе требовалось доставить до полудня. Плата — рубль двадцать пять копеек за выполненный рейс. Столько теперь стоила ему эта доставка.

Постоянной работы управляющий не обещал.

Я разложил рядом план и черновик расчёта.

Десять пудов — примерно сто шестьдесят четыре килограмма. Для нашего экипажа груз умеренный, но предстояло везти ещё водителя, горючее и воду. За двумя оплаченными поездками следовали возвращения порожняком. Прибавлялись погрузка, разгрузка и ожидание второй партии.

Два с половиной рубля были выручкой. Из них предстояло платить человеку, покупать горючее и оставлять на ремонт. Даже если забыть обо всех расходах, чтобы вернуть девятьсот рублей, понадобилось бы триста шестьдесят таких утр.

Значит, нельзя рассчитывать только на эти две отправки. Зато после них оставался почти весь день, а сама проба давала возможность наконец узнать дорожный расход и затраченное время.

Я хорошо представлял себе грузовые автомобили будущего. Но Панов собирался платить за доставленные ящики, и знание того, что будет через сто лет, не освобождало меня от необходимости посчитать этот рейс.

Я написал согласие на пробную работу и подписал заказ меднику. В нижней части рисунка охладителя уже было отмечено новое положение сливного крана — с учётом замечания Яковлева.

После этого подошёл к раме. Глухов проверял вчерашний кронштейн, а Михаил раскладывал инструмент для передачи.

Тормозная педаль возвращалась легко. Я нажал её ещё раз и оставил мастеров работать.

За Верой я приехал после полудня.

В магазине выдавали василек той самой покупательнице, которая заказала его в августе. Я узнал её по голосу ещё с порога.

Теперь цветок лежал на тёмной подушечке, и все исправления, о которых тогда говорили, были видны сразу. Лепесток больше не торчал в сторону, кончики округлили, а синий оттенок хорошо смотрелся на серой ткани.

Розен показал, как открыть сердцевину. Покупательница повторила движение сама, посмотрела на миниатюру и закрыла её.

— Вот теперь хорошо.

Пока женщина расплачивалась, Федосья приготовила коробочку. Внутри, над аккуратно устроенным гнездом, лежала карточка:

По рисунку Елизаветы Ладогиной.

Ювелирная работа Я. И. Розена.

Лиза смотрела на готовую вещь внимательно, почти строго. Мне стало смешно: узнавал собственную привычку искать недочёт даже тогда, когда заказчик уже доволен и деньги получены.

Покупательница заметила ромашку на раскрытом листе.

— А эту к зиме можно будет заказать? У меня есть знакомая…

Лиза объяснила, что еще хочет изменить, и сразу показала, о каком месте говорит. Розен добавил несколько слов об изготовлении. Женщина слушала, не торопясь убирать кошелёк.

Я дождался, пока разговор закончится.

— Поздравляю, — сказал сестре.

— Это тебя сегодня надо поздравлять.

— Меня вечером. Тебя сейчас.

Она рассмеялась, но карточку в запасной коробочке поправила ещё раз.

Вера вышла из-за прилавка с цветами, которые заранее выбрала для нашего домашнего ужина. Мы отправились вместе, а Лиза осталась закончить расчёт с Розеном.

На Большой Зелениной уже был Аркадий. Он помог расставить стулья и теперь разглядывал стол с видом человека, лично обеспечившего успех всего предприятия.

— Два места рядом оставлены, — сообщил он, принимая у Веры цветы. — Менять поздно.

Вера поблагодарила его с такой серьёзностью, что продолжать шутку оказалось не с чем.

Глухов пришёл ненадолго, поздравить, но Лиза успела вернуться и не позволила ему уйти без чая. Следом появилась Федосья с дочерью Дуней. Девочка остановилась у стола, разглядывая приготовленные коробочки, и немедленно спросила, что в них.

— В этих ничего, — ответила Лиза. — Это образцы.

— А зачем тогда закрыты?

— Чтобы было понятно, как выглядят.

Дуня сочла объяснение недостаточным, но принялась рассматривать крышки.

К ужину сестра надела материнскую брошь. Я заметил ее, когда Лиза наклонилась поправить салфетку: знакомая оправа блеснула у воротника, а возле края по-прежнему виднелась маленькая царапина.

Зимой ради этой вещи мне пришлось продать отцовские часы. Тогда мы считали рубли, спорили о расходах и пытались спасти то немногое, что ещё можно было сохранить. Сегодня брошь была на сестре, а рядом с её тарелкой лежала запись нового оплаченного заказа.