Железа пришлось вынуть немало.

— Почти треть поклажи, — сказал я. — Двигателю ведь все равно, что тащить: товар или воду. А мы прибавили только воду, без самого бака.

Корнеев присел возле ящика, потрогал оставшиеся обрезки.

— Согласен, много. Только без охлаждения он и этого не увезет.

— Вот и проверим, что с ним будет на обычной развозке.

Я заранее записал порядок испытания. Сперва мотор долго работает под нагрузкой, как в дороге. Потом воображаемый экипаж подъезжает ко двору: стоит перед закрытыми воротами, а двигатель еще работает вхолостую. Затем его глушат на время разгрузки, снова пускают и отправляются дальше.

Все это мы собирались на месте проделать.

Вместо колес и груза двигатель должен был преодолевать сопротивление тормоза. Деревянные колодки охватывали вращавшийся шкив: прижмешь сильнее — крутить труднее, отпустишь — легче. Сам тормоз остужали отдельной струйкой воды, чтобы колодки не перегревались. На экипаже это устройство было не нужно, оно служило только для испытания.

Корнеев прочел мои пометки на полях.

— «После ожидания вода почти не остынет… горячий пуск хуже первого… потребуется перерыв». Вы уж заранее все расписали.

— Порядок, не минуты. Сколько протянет именно этот мотор, еще не знаю.

Глухов занялся двигателем, Миша взял карандаш. Ему поручили следить за временем и записывать показания термометра, опущенного в воду.

Первый пуск прошел легко. Маховик набрал ход, деревянные колодки зашуршали по шкиву. Глухов понемногу прибавил нагрузку, прислушался и отступил на свое место.

Мотор работал ровно. Столбик термометра поднимался, но медленно. Через некоторое время Корнеев подошел, посмотрел на запись и кивнул мне.

— Пока идет хорошо. На такой работе походил бы еще.

Я согласился и попросил перейти к следующему действию.

Тормоз отпустили. Теперь мотор крутился почти без усилия — мы будто остановились перед воротами. Глухов убавил ход.

Температура немного снизилась. Потом почти перестала меняться.

Миша наклонился к термометру, сверил деления и записал новую цифру. До этого он ожидал, что вода за время отдыха заметно остынет; по его лицу было видно, что результат его озадачил.

Мы заглушили двигатель и выждали еще.

При новом пуске Глухову пришлось повозиться. Мотор схватывал, пропускал вспышки, снова схватывал. Токарь поправил подачу топлива и только тогда добился ровной работы.

Вернули нагрузку.

Теперь до прежней температуры вода дошла гораздо быстрее. Весь запас уже был горячим, охлаждать цилиндр ему становилось все труднее. Из верхней трубки потянулись пузырьки; Миша поднял на меня глаза.

— Еще прибавилось.

Я посмотрел на термометр.

— Хватит. Останавливайте, Степан Трофимович.

Глухов снял нагрузку и заглушил мотор. В наступившей тишине отчетливо заскрежетал напильник у соседнего верстака.

Корнеев взял лист с записями. Провел пальцем от первого пуска ко второму, затем сверился с тем, что я написал до начала.

— Отдохнуть-то мы ему дали, — проговорил он. — А толку почти нет.

— Для человека десять минут постоять — уже передышка. Этому надо остыть. На следующем дворе снова пришлось бы ждать или просить холодной воды.

Я узнавал знакомое поведение ранних машин. В прежней жизни с ним давно научились считаться: знали, сколько брать воды, как пускать горячий двигатель, когда дать ему постоять. Владельцу восстановленного автомобиля могли простить лишние полчаса перед красивым выездом. Заказчик, ожидающий товар, вряд ли оценил бы наши затруднения с тем же сочувствием.

Пока мотор остывал, я развернул чистый лист.

Наверху нарисовал небольшую водяную коробку, под ней — такую же, а между ними ряд тонких трубок с промежутками. Горячая вода должна была поступать в верхнюю коробку, спускаться по трубкам, остывая на воздухе, и возвращаться к двигателю снизу.

Я рисовал простейший трубчатый радиатор.

В открытом баке вода остывала через стенки и с поверхности, часть ее испарялась. У ряда тонких трубок наружная поверхность получалась гораздо больше. Через нее можно было отдавать тепло воздуху, не возя с собой столько воды. Предстояло проверить, хватит ли этой прибавки нашему двигателю.

Корнеев наклонился над листом.

— Тут паять придется. И проходы узкие.

— Подберем. Сделаем слишком узко — вода станет плохо ходить. Раздвинем трубки чересчур — охладитель выйдет огромный. Между ними должен свободно проходить воздух.

— Пока едете — пройдет. А у закрытых ворот?

Я перевел карандаш к промежуткам между трубками.

— Это тоже проверим. На один обдув от движения рассчитывать нельзя. Сперва надо понять, сколько тепла сумеет отдать такой образец.

Размеры пришлось подбирать заново: в восстановленных машинах я пользовался готовыми радиаторами, а здесь выбирал из той меди, что можно купить в Петербурге. Я записал диаметр трубок, раздвинул их на рисунке и попросил Глухова проверить, удобно ли будет паять крайний ряд.

Рядом оставил место для вентилятора. На стоянке он наверняка понадобится, но сперва проверим, как через трубки пойдет вода и сколько тепла они отдадут без обдува. Иначе после неудачи опять придется гадать, что именно мы сделали не так.

Глухов дождался, пока мы закончим, и попробовал остывший мотор. Тот пустился без прежнего упрямства.

Миша записал, сколько пришлось ждать.

— Теперь о работе, — сказал Корнеев, возвращаясь к рисунку. — Сколько времени на эту штуку выделяете? Пайка, крепление, сборка — это все люди.

— На первый образец тридцать рабочих часов, вместе со сборкой. Распишем, кто сколько занят. Пробовать будем после приемки у Яковлева.

Глухов подошел ближе.

— Основание здесь зря прямо к столу рисуете. Надо отдельную рамку. Подводящие трубки отвернули, четыре болта отдали — сняли весь охладитель. Следующий на те же места поставим, стол разбирать не придется.

Я подвинул к нему карандаш.

— Покажите, как удобнее. Павел Фомич, крепление тоже включим в расчет.

Токарь оперся ладонью о верстак и стал дорисовывать рамку. Корнеев смотрел через его плечо, время от времени уточняя, откуда подвести ключ.

Я отступил, освобождая им место.

Обсудить окончательные условия Корнеев пригласил меня домой.

— Тут все равно до темноты просидим. А нас к ужину ждут. Бумаги возьмете с собой, после еды и разберем.

В прихожей пахло сушившейся одеждой и грибными щами. Возле взрослых сапог стояли маленькие валенки, а поперек прохода лежал деревянный возок с перекошенным колесом.

Павел Фомич поднял игрушку и позвал внука.

Мальчик выскочил из комнаты, увидел меня и прижался к дверному косяку. Следом вышла его мать. Я узнал женщину, которую прежде видел с засыпающим ребенком на руках.

— Поздоровайся, — велела она. — Николай Андреевич к нам в гости пришел.

Мальчик пробормотал приветствие и забрал у деда возок.

В комнате уже накрыли стол. Жена Корнеева подвинула мне стул; дочь убрала со спинки недошитое платье и сложила его возле окна. На ее указательном пальце виднелись мелкие следы игольных уколов.

За ужином Павел Фомич ел с хорошим аппетитом, успевая следить, чтобы внук не опрокинул чашку. Когда мальчик потянулся через стол за хлебом, дед молча придержал его за пояс и придвинул блюдо поближе.

Про завод сразу не заговорили. Сначала выслушали историю сломанного колеса. Потом дочь пожаловалась, что заказчица передумала насчет отделки платья, а получить его все равно хочет утром.

— За переделку заплатит? — спросил Корнеев.

— За ленту. Работу мы сразу оговорили.

— Другую работу оговаривали. Теперь же снова распарывать.

— Знаю я, — ответила дочь без раздражения. — Только она ко мне еще двух знакомых прислала. Не хочу из-за этой ленты ссориться.

Мастер покачал головой, но спорить не стал.

После ужина жена передвинула лампу, чтобы дочери было светлее шить. Мы с Павлом Фомичом заняли свободный край стола. Он тщательно расправил мои листы, достал очки.