— До вечера не задержим.

Лиза попросила сделать занавеску съемной, чтобы днем не терять свет. Пока они с Верой выбирали место для петель, я опустил руки и украдкой заправил выбившуюся рубашку. От Веры это не укрылось; она отвернулась к окну, но улыбку я успел заметить.

Снаружи окликнули Аркадия. У ворот стояли сани, двое приятелей махали ему рукавицами. О катании, как выяснилось, договорились заранее.

Он высунулся в окно, ответил что-то веселое и оглянулся на зеркало, прислоненное к стене.

— Езжай, — сказал я. — Повесим.

Лиза, стоявшая возле шкафа, вдруг принялась перекладывать рисунки. Я бы ничего не заметил, если бы она не положила один и тот же лист сверху два раза.

Аркадий помедлил.

— Без меня сегодня! — крикнул он во двор. — Не успеваю.

Приятели загалдели, однако он уже закрыл окно и потянулся за креплениями.

Чай Лиза принесла, когда зеркало наконец повесили. Аркадий спустился со стула, взял стакан и спросил, ровно ли получилось.

— Ровно. Спасибо тебе.

Она сказала это тише обычного.

Приятель посмотрел на нее, потом зачем-то проверил раму еще раз. Я отвернулся к столу, чтобы не мешать ему придумывать, куда деть руки.

Аркадий поставил стакан и попросил Лизу подержать раму, хотя зеркало уже висело ровно. Она подошла, придержала снизу. На сей раз приятель даже не попытался сострить, и я с трудом удержался от смеха. Вера посмотрела на меня и чуть покачала головой: не мешай.

С первым запасным корпусом мы провозились дольше, чем рассчитывали.

Корнеев приложил его к площадке на двигателе и нажал на край. Противоположный край чуть приподнялся.

— Подправлю, сядет.

— А следующий?

— Следующий тоже подправлю. Только вы ведь хотите без меня.

Глухов разложил корпуса на верстаке. Такие детали у нас делали с припуском, а при сборке мастер снимал напильником лишнее. Теперь нужно было закончить эту работу заранее, чтобы складскому механику оставалось только вставить запасной прибор и затянуть крепления.

Глухов долго разглядывал чертеж, затем отодвинул его и занялся приспособлением, в котором предстояло обрабатывать корпуса.

С ним я и провел большую часть следующих дней. Мы выбрали поверхности, от которых будем вести размеры, сделали проверочную мерку, несколько раз переделали крепление. Корпус должен был садиться на площадку между двумя короткими упорами и притягиваться винтами. Я добивался, чтобы к винтам можно было подлезть коротким ключом: иначе вся затея с простой заменой теряла смысл.

К вечеру пальцы гудели от непривычной мелкой работы. Зато очередной корпус лег на место без корнеевского напильника.

Я вынул его, подал Глухову второй.

Тот примерил, проверил и впервые за день довольно хмыкнул.

— Уже похоже.

Корпуса садились на место, но впереди оставалась проверка зажигания. Я записал, какие детали еще нужно закончить, и показал список Корнееву. Тот вычеркнул уже готовое, возле двух строк поставил вопросительные знаки: управятся ли к вечеру?

Набор инструмента, который я собирался купить для себя, вычеркнул без долгих размышлений. Обошелся бы. А вот на приспособлении сэкономить уже не получалось.

Первого февраля Лаптев отвез Бурову сто рублей, собранные за законченные починки. На экипаж снова ничего не осталось. Я проводил счетовода до дверей и вернулся к верстаку злой: работать мы работали, а вся выручка пока уходила на то, чтобы рассчитаться за прежнее и получить возможность взяться за следующее.

Возле станка уже лежала заготовка заказного вала.

— На третье приготовил, — пояснил Глухов, заметив мой взгляд.

Я кивнул. Второго вечером предстояла полная проверка; после нее оставалось время лишь закончить сборку. Передвинуть чужой вал я не мог, Панов ждал пятого. Надо было либо сейчас переносить показ, либо брать на себя расходы, если потребуется срочная переделка. Я оставил прежний срок.

К утру второго прибор собрали. Я взял его с отдельной крепежной площадкой для показа Панову. Убедить покупателя, что его механик справится с винтами, можно было и на этом образце; окончательно судить о нашей работе предстояло вечером, возле двигателя.

Сначала, однако, нас ждали у Корсаковой.

В передней Лиза попросила поправить воротничок. Я расправил загнувшийся край и заметил, что руки у нее холодные, хотя в доме хорошо топили.

— Розен с футляром? — спросила она.

Мастер стоял в двух шагах от нас.

— С футляром, — ответил я. — Не оставил в санях.

Сестра сердито посмотрела на меня, но сама же улыбнулась.

Анна Сергеевна Корсакова, заказчица броши, приняла нас в небольшой гостиной. У окна стояло кресло с подушечкой под спину, на столике лежала раскрытая книга. Хозяйка, сухощавая, прямая, с тщательно уложенными волосами, слушала Бурова и разглядывала Лизу с любопытством.

Когда Розен открыл футляр, сестра перестала теребить край перчатки.

На темной подкладке лежал серебряный цветок, который до сих пор я видел только нарисованным и вырезанным из бумаги. Пять чуть вогнутых лепестков, тонкие прожилки, приподнятый боковой листок — все оказалось на месте. По отполированным краям прошел свет от окна.

Брошь была невелика, умещалась на двух пальцах. Петлю Розен спрятал так, что я не сразу ее отыскал.

Лиза взяла цветок и подошла к заказчице.

— Нажмите вот здесь, Анна Сергеевна.

Та коснулась листка. Щелкнула защелка, и Лиза отвела серебряную крышку вбок. Под ней открылся портрет женщины в темном платье.

Корсакова приняла брошь обеими руками.

— Здесь она совсем молодая.

Розен поправил очки и остался стоять у столика. Буров тоже не торопил.

Хозяйка разглядывала миниатюру, поднеся ее ближе к свету.

— Мы тогда часто виделись, — сказала она. — А теперь с кузиной давно не разговариваем.

Лиза молча показала, как закрыть цветок. Корсакова прижала крышку до щелчка, потом снова нажала на листок.

— Можно приоткрыть немного, — негромко объяснила сестра. — Чтобы только вам было видно.

Хозяйка попробовала. Подержала брошь у себя перед глазами, закрыла и попросила зеркало.

Аркадий подал его, Лиза помогла приколоть цветок к платью. Анна Сергеевна повернулась к окну, сама откинула серебряные лепестки и некоторое время смотрела на портрет.

— Оставьте этот, — сказала она наконец. — Переделывать ничего не нужно.

Лиза так поспешно убрала руки, словно боялась задеть уже чужую вещь.

Я поймал ее взгляд и улыбнулся. Только тут она выдохнула.

Пока Буров записывал покупку, сестра все поглядывала на брошь. Анна Сергеевна уже расспрашивала Розена об уходе за серебром, а Лиза, кажется, готова была простоять возле нее до вечера.

В передней Буров выдал ей пять рублей за законченный рисунок. Об остальной плате напомнил сам: в установленный день, после окончания пробы.

Лиза спрятала деньги в кошелек и застегнула его обеими руками.

— Спасибо, — сказала она.

Я тоже поблагодарил Бурова. Он кивнул, убрал расчетную книжку и осведомился, скоро ли мы собираемся к Панову. Радость за Лизу мне испортить не удалось: сестра уже тянула меня к двери, сжимая в другой руке кошелек.

На крыльце Лиза ухватила меня под руку.

— Коля, она сама открыла. Видел?

— Видел.

— И лист оставили.

От радости у нее даже голос стал звонче. Я вдруг пожалел, что утром торопил ее и думал главным образом о коробке с нашим прибором.

— Хорошая вещь вышла, Лиза.

— Завтра бумагу куплю, — сказала она, помолчав. — И карандаши. Те, которые все жалею.

Я предложил зайти за бумагой по дороге, но Лиза покачала головой: сегодня хотела поскорее вернуться к рисункам.

Сестра еще раз потрогала кошелек сквозь ткань пальто.

— Теперь можно.

Мы проводили ее с Розеном к саням. Аркадий помог ей сесть, поправил край полости и задержался возле полозьев, пока она убирала рисунки.

Лиза высунулась из саней, чтобы еще раз помахать мне. Аркадий сел рядом и едва успел подхватить папку, соскользнувшую с ее коленей. Я проводил их до ворот; о коробке с нашим прибором вспомнил уже на улице.