— До второго управимся, — сказал я. — Сегодня вечером прогоним двигатель под нагрузкой, а завтра поговорю с Пановым.

Корнеев забрал смету, оставив мне расписание.

— Его тоже поглядывайте. Оно к вашему мотору относится.

К полудню пришлось отложить расчеты: Лиза забыла дома папку и просила занести в художественное отделение Бурова. Аркадий вызвался проводить меня. Всю дорогу уверял, что понимает толк в женских украшениях, но, когда я спросил, чем именно заслужил такое доверие к себе, заговорил о погоде.

Лизу мы услышали еще из коридора.

— Этот листок я не уберу, Яков Ильич. Без него цветок точно придавили.

У окна, среди обрезков бумаги, сидела моя сестра и придерживала рисунок испачканным в карандаше пальцем. Волосы у виска выбились из прически; она сердито отвела их тыльной стороной руки и даже не заметила нас.

Розен стоял рядом, приспустив очки на нос.

— Оставьте листок. Только под ним пружинка защелки будет, а на пружинку пальцем нажимают. Где у вас палец поместится?

Я положил папку на свободный край стола. Лиза обрадовалась, поспешно поблагодарила и вытащила еще один рисунок.

Теперь я наконец рассмотрел ее затею. Серебряный шиповник с пятью лепестками должен был прикрывать маленький овальный портрет. Нажмешь на боковой листок — защелка отпустит цветок, и тот откинется, открывая миниатюру. С виду брошь, внутри — дорогой человеку портрет.

Лиза хотела спрятать все крепления и сохранить чуть загнутый листок. Розен добивался, чтобы его не смяли при первом же нажатии.

Я едва не посоветовал уступить мастеру, но вспомнил, как два часа ругался из-за чужой головки болта на отреставрированном моторе. Сестра хотя бы не употребляла тех выражений, которыми я тогда подкреплял свою правоту.

Федосья вырезала цветок из бумаги, прикрепила к овальной подкладке и подала Лизе. Аркадий тем временем снял со стены зеркало.

— Примерь. Я подержу.

Сестра приколола образец возле воротничка и подняла бумажную крышку. Ее кисть загородила и брошь, и половину лица.

— Ко мне повернись, — попросил Аркадий. — Ты ведь показать хочешь, что внутри.

Лиза повторила движение, нахмурилась и выдернула булавку.

— Петлю надо сбоку.

Она повернула образец, придержала цветок пальцем и отвела его в сторону. Теперь рука ничему не мешала.

Розен забрал бумажную брошь.

— Вот так можно. Этот лепесток немного расширьте, под ним петлю укроем. А листок ваш оставим.

Лиза уже тянулась за карандашом, когда Федосья провела лоскутом под острым бумажным кончиком.

— Только край загните, барышня. На платье нитки потянет.

— Загнем, — согласилась сестра с такой готовностью, словно теперь могла уступить все остальное.

Я засмеялся. Она вскинула на меня глаза, собираясь обидеться, но тут вошел Буров.

В теплом помещении он снял перчатки, аккуратно сложил их в одну руку и попросил показать рисунок. Рассматривал недолго.

— Этот приготовим для Анны Сергеевны Корсаковой. Она оставила миниатюру, искала к ней оправу. Яков Ильич, ко второму февраля успеете?

Розен еще раз повернул бумажный образец.

— Успею.

— Тогда договорюсь о показе у нее дома. Елизавета, вы приедете с нами. За законченный рисунок часть платы получите сразу.

Лиза выпрямилась на стуле.

— Мне самой показывать?

— Вы же придумали, как он открывается.

Он сказал это без особого выражения, уже возвращая рисунок, а сестра расцвела.

Лиза снова разложила рисунки и принялась показывать Бурову, где спрячется петля. Я прикусил губу: мне-то она вчера объясняла то же самое, а я слушал вполуха, думая о моторе. Теперь оба склонились над листом и меня не замечали.

На улице Аркадий долго молчал, что случалось с ним нечасто. Потом спросил:

— Ты видел, как она сообразила с петлей?

— Видел.

— Розен ведь оставил бы сверху.

— Теперь не оставит.

У ворот лавки мы остановились, пропуская груженные досками сани. Лошадь натужно потянула, полоз задел мерзлый выступ, и возчик соскочил помогать. Следом ждали еще двое.

В моем Петербурге я ругался на грузовики, перекрывавшие въезд во двор. Здесь, среди лошадей, оглобель и укутанных до глаз возчиков, особенно хотелось поскорее собрать собственный грузовой экипаж. За работой ему далеко ходить не пришлось бы.

Но прежде нужно было продать хотя бы этот двигатель.

На следующий день Панов встретил нас с Корнеевым в конторке возле тарной мастерской. За дощатой перегородкой мерно работал привозной мотор.

Я положил новый расчет на стол.

— Цену двигателя мы оставили. Добавили запасной прибор зажигания и обучение вашего человека.

Панов прочел, подвинул лист ближе к окну.

— У Бурова ремонтник есть.

— Он несколько складов обслуживает. А запасной прибор будет лежать здесь.

Я показал на чертеже небольшой корпус сбоку цилиндра. Объяснил, что менять придется его целиком, без поисков неисправности и подгонки мелких деталей. Сломанный заберем к себе.

— Мой человек сумеет?

— Сумеет, если мы сделаем как следует. Привезу четыре прибора. Один будет на моторе, из остальных трех ваш механик выберет запасной. Два после проверки увезем обратно. Так вы убедитесь, что годится любой.

— За лишние платить не стану.

— И не прошу.

Панов потер щеку. За перегородкой стукнули доской, кто-то позвал рабочего. Покупатель прислушался и снова посмотрел в смету.

— Эта машина у меня уже дело делает, Николай. А вы предлагаете еще подождать.

Дверь открылась, и из мастерской вошел Буров. На рукаве его пальто прилипла стружка. Он снял ее двумя пальцами, поздоровался и остановился возле стола.

Панов передал ему мой расчет.

Я сдержал желание придержать бумагу. Тайны в предложении не было, а выглядеть человеком, который боится показать свою цену, сейчас совсем не хотелось.

Буров прочитал.

— Четыре одинаковых?

— Четыре.

— Тогда выбирать запасной будет механик Саввы Ефимовича. Какой возьмет, такой и поставит. Вы возле него руками не помогаете.

Корнеев вопросительно посмотрел на меня. Он привык сам показывать сданную машину, а тут его заранее отстраняли.

Я кивнул Корнееву: пусть выбирает. Если корпус придется подправлять по месту, при такой пробе это сразу обнаружится. Мастер поджал губы и приписал что-то на своем листе.

— Согласен. До показа обучим его замене.

— Восьмого февраля, — сказал Панов. — До восьмого за пробную работу я уже уплатил. Потом выбираю и рассчитываюсь за мотор. Больше откладывать не буду.

— Значит, пятого привезем, — ответил я. — Два дня у вашего человека останется на работу с ним.

Буров положил расчет на стол.

— Я своего ремонтника восьмого пришлю. Поставим машины рядом.

Он говорил спокойно, и от этого особенно хотелось выиграть. Ему не нужно было расхваливать свой товар: мы сидели и слушали, как тот работает.

На обратном пути Корнеев первым нарушил молчание:

— Четыре прибора к пятому. И все испытать.

— Помню.

— Теперь уже не на вашем чертеже срок стоит.

Комнату для Лизы начали устраивать двадцать шестого. До конца пробы она работала у Бурова, но собственное место ей все равно нужно было — с хорошим светом, столом и дверью, за которой не будут каждые полчаса спрашивать, скоро ли она уберет рисунки.

Аркадий привез шкаф и большое зеркало. Пока он торговался с перевозчиком, я сходил за Верой.

Она отобрала в магазине лоскуты для примерок, захватила отрез на занавеску и явилась к нам с таким деловым видом, что я без возражений полез держать ткань у окна.

— Выше, Николай. И правый угол тоже.

Я поднял руки. Вера отошла к двери, прищурилась, потом вернулась поправить складку. С мороза щеки у нее порозовели; распущенная завязка шляпки задевала подбородок, но занятыми руками она только отводила ее в сторону.

— Вот так подержите.

— Если решите оставить окончательно, придется здесь кормить.

Вера посмотрела на меня и рассмеялась.