Я начертил расположение оборудования, отметил место, где стоял сам, и отдельно описал последнее движение спасенного человека. Потом написал о восемнадцатом января 1895 года, о сером рукаве, затянутом под ремень, о Корнееве и Аркадии. Между ударом в грудь и болью в затянутой руке для меня самого прошли считаные мгновения. За долгую жизнь я забыл множество лиц и разговоров, а здесь до сих пор помнил даже пыль на полу возле бетонного угла.

Судьбу прежнего Николая объяснить по-прежнему было нечем. В начале новой жизни я узнал имена близких и устройство дома так, словно помнил их давно, однако отдельного голоса или воли другого человека в себе никогда не слышал. Об этом тоже написал. Оставил вопрос открытым, как когда-то оставил его в разговоре с Верой перед свадьбой.

Ей я посвятил несколько следующих страниц. Рассказал, когда признался, что она спрашивала и сколько времени обдумывала ответ. Часть ее слов помнил точно, часть передал по смыслу и отметил разницу. О себе написал жестче, чем собирался: слишком долго боялся потерять ее и потому откладывал разговор, который следовало начать раньше.

На первой странице я пояснил, что записываю пережитое, а объяснения случившемуся так и не нашел. Несколько раз порывался уничтожить тетрадь: Алексей всю жизнь сопоставлял свидетельства, разыскивал документы, и теперь я оставлял ему рассказ, который сам ничем подтвердить не мог. Все же наутро снова садился за стол. После смерти Веры я остался единственным человеком, знавшим имя Андрея Лебедева, и мне тяжело было думать, что вскоре даже этого имени никто здесь вспомнить не сможет.

Закончив, я перечитал тетрадь и вложил ее в плотный конверт. Для архива приготовил отдельное распоряжение: личные записи должны храниться закрытыми пятьдесят лет после моей смерти. До этого срока в описи разрешалось указывать только наличие документа и условия хранения. Я представлял, какие расспросы пришлось бы терпеть детям, попади запись в печать сейчас, и отодвинул ее открытие как можно дальше.

Алексей приехал вечером. Проверил подпись и дату на распоряжении, спросил, следует ли сделать вторую запечатанную копию. Я согласился: за полвека с бумагами могло случиться всякое. Переписал текст сам, медленно, за несколько дней, затем передал оба конверта вместе с указанием хранить их отдельно.

— Это к истории завода? — спросил Алексей, занося документ в опись. Он поднял глаза от листа. — Мне нужно хотя бы правильно назвать раздел.

Я ответил, что это личные воспоминания, и попросил так и записать. Сын подумал, проверил условие о сроке и больше расспрашивать не стал. Мне было немного стыдно за эту закрытость перед человеком, которому я доверил остальные бумаги, но менять распоряжение я отказался. Алексей убрал конверты и достал следующую главу семейной истории; мы занялись поправками к именам на старой фотографии.

В следующем году я реже бывал на заводах. Совет уже несколько лет возглавлял Павел, правление — Сомов; технические направления имели собственных руководителей. Михаил тоже передал бюро преемнику, оставив за собой занятия и разбор трудных работ. Мы с ним переписывались, сравнивали новинки, иногда спорили до тех пор, пока кто-нибудь из молодых инженеров не присылал результаты испытаний.

Мне присылали подготовленные материалы и приглашали на те обсуждения, где требовался мой опыт. Иногда я сердился, что о важном решении узнаю после принятия, а затем вспоминал, сколько раз сам просил избавить меня от длинных заседаний. Один раз собрался позвонить директору завода, отменить уже согласованный перенос сборки, но сперва навел справки у Павла. Дослушав объяснение, убрал записку с номером телефона и занялся письмом Михаила.

Я принимал дома молодых инженеров. Просил говорить проще, если докладчик прятал сомнение за учеными словами, рассматривал образцы, задавал вопросы о том, что увидит водитель. Уверенно судить мог уже о меньшем числе вещей. Новые способы расчета и исследования материалов осваивали люди, родившиеся спустя много лет после первого экипажа, и я все чаще просил их объяснить, как именно получили результат.

Это порой задевало меня, особенно при посторонних. Зато после хорошего объяснения я испытывал знакомое нетерпение: хотелось посмотреть, как устроено, потрогать, сравнить с тем, что знал раньше. Один молодой конструктор привез мне разобранный узел и просидел до вечера. Уходя, извинился, что утомил, а я велел в следующий раз захватить второй вариант для сравнения.

К 1964 году я закончил распоряжения о наследстве. Обсудил с детьми раздел долей, дома, личных собраний, определил средства, которые получит художественная школа. Порядок управления заводами оставался прежним: наследникам предстояло участвовать в собраниях владельцев, а директора продолжали отвечать перед советом. В последние бумаги я внес две поправки и отдал поверенному, сердясь на то, сколько времени опять просидел за чтением.

Но за Павла тревожился постоянно. Сын готовил большое расширение в Бразилии: от сборки и обработки части узлов собирались перейти к новому предприятию с собственным выпуском двигателей. Местные участники обещали капитал и заказы, однако объем работ требовал крупных вложений, а часть спроса пока подтверждалась лишь предварительными соглашениями. Павел, которому самому исполнилось шестьдесят шесть, настаивал на быстром строительстве, опасаясь упустить рынок.

Сомов предлагал две очереди и твердые заказы перед началом второй. Я поддержал этот порядок, потом еще раз перечитал расчет сына и попросил уточнить стоимость задержки. Мне хотелось понять обе стороны. Павел привез исправленные бумаги, мы поспорили, и к концу разговора я заметил, что сын устал сильнее меня самого.

— Ты когда последний раз отдыхал? — спросил я, отодвигая смету. Павел улыбнулся, словно ждал именно этого вопроса, и ответил, что после решения по заводу выберет время. Я хотел возразить, но слишком хорошо помнил собственные обещания такого рода.

Весной Анне сделали тяжелую операцию. Я узнал о ней заранее, однако ожидание оказалось хуже всего, что успел представить. В день операции сидел возле телефона, несколько раз подходил к окну и возвращался, когда слышал шаги. Алексей приехал еще утром и остался, хотя я дважды предложил ему заняться своими делами.

Из больницы сообщили, что операция закончена, дальнейшее состояние будут наблюдать. Я попросил повторить слова врача, потом еще долго расспрашивал о том, что значит каждое из них. Хотел ехать немедленно и согласился дождаться разрешения на посещение только после того, как сам поговорил с лечащим врачом.

Анна восстанавливалась тяжело. Уставала от коротких разговоров, сердилась на слабость и пыталась интересоваться работой раньше, чем могла уверенно пройти по комнате. Когда мне позволили приехать, я сел возле кровати и сперва говорил о погоде, потому что все приготовленные слова показались беспомощными. Дочь посмотрела на меня, взяла за руку и попросила рассказать, что Павел опять собирается строить.

Я объяснял медленно, следя, как она слушает. Через несколько минут заметил усталость и умолк. Анна попросила продолжить в следующий раз, а я тут же спросил, когда можно будет приехать снова. По дороге домой все вспоминал ее пальцы: прежде она крепко держала мою руку, теперь едва сжимала. Злился, что дочь, всю жизнь лечившую людей, приходится оставлять в больнице, и никак не мог устроиться на сиденье.

Летом ей стало лучше, но возвращение к обычной жизни откладывалось. Я получал короткие письма, расспрашивал внуков, просил передавать только то, что сказали врачи. Иногда пытался угадывать по почерку, насколько она окрепла, пока Алексей не объяснил, что часть писем дочь диктует. После этого я стал звонить чаще, хотя длинный разговор утомлял нас обоих.

Алексей в это время заканчивал семейную историю. Привозил главы, оставлял вопросы, сравнивал мои рассказы с письмами и записями работников. Некоторые подробности я вспоминал сразу, другие приходилось восстанавливать по нескольким источникам. Однажды сын прочел описание первого заводского двора, и я поправил место ворот: так стояло в позднем плане, а в девяносто пятом въезжали с другой стороны.