Больше всего меня задел рассказ о послевоенном сокращении работ. Я помнил, сколько сил потратил на сохранение конструкторов, а Алексей привел письма людей, которым все-таки пришлось искать другое место. Я сперва стал объяснять расчет, затем дочитал одно письмо до конца и спросил, удалось ли узнать, как сложилась жизнь его автора. Сын обещал проверить. В рукописи я исправил только дату и неточно названный цех.

К концу пятидесятых российские предприятия выпускали несколько миллионов автомобилей в год. По средним и тяжелым грузовым машинам, автобусам и продаже автомобильных дизелей за рубеж Россия вышла на первое место; легковые изготовители входили в число крупнейших в мире. Эти цифры я прочел в отраслевом обзоре сначала бегло, затем вернулся к таблице. Позвал Павла, попросил проверить, одинаково ли составители считали выпуск в разных странах, и только после его ответа позволил себе улыбнуться.

Вскоре мне предложили выступить перед иностранными участниками промышленной выставки. Пришлось надеть непривычно тесный парадный костюм и выслушать длинное представление. Я посмотрел на сидевших в первых рядах инженеров, поблагодарил за приглашение и рассказал о нескольких работах, которыми занимались теперь. На вопросы о новых двигателях отвечали их создатели; я сам охотно передавал им слово, узнавая в нетерпении молодых выступающих собственные прежние привычки.

После приема Вера ждала меня в машине. Я устало опустился на сиденье, расстегнул воротник и признался, что слишком долго стоял. Жена поправила мне галстук, прежде чем мы отъехали от входа, а дома попросила повторить то место, где я говорил о первом экипаже. Я пересказал и увлекся подробностями, которые перед публикой опустил. Вера слушала, изредка поправляя меня, затем напомнила, как я по дороге в Нижний уверял, что на три дня у меня дел почти нет.

— Мы ведь тогда все успели, — возразил я. — Ты еще купила столько, что я боялся, как повезем обратно.

Она стала перечислять покупки, я путался и каждый раз сердился на себя: вот это-то как можно было забыть? Вспомнили гостиницу, прогулку после дождя, платье, которое Вера испачкала у пристани. Я все собирался показать ей привезенный с выставки альбом, но поднялся за ним только перед самым ужином.

Дома становилось тише. Внуки выросли, приезжали со своими заботами, у некоторых уже были дети. Вера по-прежнему собирала всех за столом, однако после больших встреч отдыхала целый день. Я замечал, что она стала медленнее подниматься по лестнице, и предлагал перенести спальню ниже. Жена соглашалась обсудить, потом находила причину отложить, пока однажды сама не попросила посмотреть нижнюю комнату.

Переезжали два дня, хотя тяжелую мебель переносили другие. Вера руководила расстановкой, я спорил о месте для письменного стола и в конце концов уступил окно. Вечером она попросила прочесть письмо от внучки. Я пропустил имя ее знакомой, решив, что это маловажно, и получил подробный вопрос именно об этой девушке; пришлось возвращаться к началу страницы.

В те годы мы часто выбирались на короткие прогулки. Доходили до ближайшей скамьи, сидели, наблюдая за прохожими, иногда заходили в магазин, где Вера непременно находила повод задержаться. Я носил ее покупки и ворчал на упаковку. Дома она разбирала свертки, спрашивала мое мнение и сердилась, если я отвечал, продолжая смотреть в свои бумаги.

Летом 1960 года мы собрались на дачу, но перед самым отъездом Вера передумала. Ей хотелось остаться в городе, дождаться внучку и сходить на выставку ученических работ в школе Елизаветы. Я принялся доказывать пользу свежего воздуха. Она выслушала, напомнила, что за последнее время я сам трижды отменял поездку из-за совещаний, и попросила раздобыть приглашения на открытие.

На следующий день я вернулся с приглашениями. Вера долго выбирала брошь, потом позвала меня помочь с застежкой. Я стоял рядом, старался попасть крючком в петлю и чувствовал под пальцами легкую ткань. Когда закончил, жена посмотрела на нас обоих в зеркало и поправила мне воротник.

В начале 1961 года Вера заболела. Первое время еще вставала, интересовалась почтой, требовала сообщать ей о домашних делах. Я приносил письма, читал вслух и пытался угадать по лицу, устала ли она. Анна приезжала после работы и подолгу говорила с лечащим врачом; я ждал в соседней комнате, прислушиваясь к шагам.

Я все время находил, о чем спросить. Может быть, пригласить еще одного специалиста, поменять комнату, раньше привезти лекарства. Анна отвечала терпеливо, затем однажды села рядом и объяснила, почему сейчас важнее дать матери спокойно отдохнуть. Я дослушал, кивнул и почти сразу спросил, можно ли мне побыть возле нее.

Последние дни Вера говорила мало. Я сидел рядом, держал ее руку, рассказывал о том, что произошло в доме. Однажды начал объяснять спор Павла с правлением и замолчал, заметив, что жена закрыла глаза. Она слегка пошевелила пальцами и попросила продолжать: ей хотелось знать, чем все кончилось.

Когда Вера умерла, я еще долго сидел возле кровати. Анна принесла воды, поправила мне плед на коленях, спросила, хочу ли я перейти в другую комнату. Я посмотрел на дочь и вдруг заметил, как та постарела за эти недели. Позвал ее ближе, взял за руку и попросил немного посидеть со мной.

После похорон в доме несколько дней оставались дети. Говорили тише обычного, входили ко мне с каким-нибудь делом, предлагали прочесть письмо или пройтись. Я понимал, зачем они это делают, и иногда сердился на подчеркнутую осторожность. Потом, оставшись вечером один, сам попросил позвонить Анне и узнать, когда она сможет приехать.

С комнатами я долго ничего не решал. На столе Веры лежали очки и недочитанная книга; я однажды принес ей газету, дошел до двери и остановился. Вернулся в кабинет, положил лист перед собой и до конца дня так и не раскрыл. На другое утро согласился поехать с Павлом за город, хотя сперва собирался отказаться.

Через несколько месяцев мне принесли старую записную книжку в коричневом переплете. Ее нашли среди бумаг, которые Вера хранила отдельно. Я узнал подарок сразу, еще до того, как открыл первую страницу. Прочел: «Если опять забудете реплику, посмотрите на меня. Амалия» — и долго держал книжку открытой.

Я вспомнил домашнюю шараду, собственную растерянность перед гостями, а потом день рождения, когда Вера подарила мне эту книжку. Тогда я прочел надпись и сразу посмотрел на нее через стол. Перевернул несколько страниц: здесь были мои записи о покупках, короткие расчеты, адреса, поспешно внесенные обещания. У одного из них стояла Вериная поправка, и я провел по ней пальцем, стараясь прочесть стершееся слово.

Книжку я оставил в верхнем ящике стола. Письма жены велел собрать отдельно, сам выбрал несколько для Алексея и попросил сохранить остальные вместе с семейными бумагами. Теперь воскресные обеды назначал я. Звонил детям, уточнял, кто приедет, сердился, если отвечали уклончиво, и заранее спрашивал, что любят маленькие правнуки, которых собирались привезти.

Зимой 1962 года я начал другую тетрадь. Долго сидел перед чистой страницей, пробовал перо на отдельном клочке и наконец написал имя, которым уже много десятилетий никто меня не называл. Рука уставала быстро; приходилось откладывать работу, но на следующий день я возвращался к тому же месту.

«Меня звали Андрей Лебедев. В октябре 2025 года мне было пятьдесят два года. Я занимался ремонтом двигателей и восстановлением старых автомобилей. После закрытия своего цеха искал постоянную работу и рассчитывал снова собрать людей, с которыми работал прежде».

Число того октябрьского дня я уже боялся назвать наверняка. Месяц и год помнил твердо, а о дне сделал оговорку, вместо того чтобы подбирать правдоподобную дату. Записал адрес мастерской, имена, которые сохранил в памяти, разговор о работе и сообщение токарю. О Михалыче вспомнил так ясно, что пришлось отложить перо: тот ведь ждал звонка после семи.

Дальше описал испытательный бокс. На тяжелой раме двигатель соединяли с нагрузочным устройством, пульт находился за бетонным простенком, сбоку оставили открытым сетчатое ограждение. Молодой работник еще подбирал что-то возле приводного вала, когда установку пустили. Я бросился к нему, вытолкнул за бетонный угол и получил удар тяжелым обломком в грудь.