— Эми, хоть на мгновение…

От него пахло вином и мятой. Его губы были сначала требовательными, потом мягкими и нежными, потом снова жадными… Эми, вцепившись в его широкие плечи, чтобы не упасть, наслаждалась поцелуем. Крепкими объятиями, от которых жар разливался по телу, и отчаянно стучало сердце. Наконец, Джесс, тяжело дыша, отстранился. Глядел долго и требовательно. Провел рукой по ее нежной щеке, по губам, распухшим от самого сладкого поцелуя.

Эми с ужасом поняла, что его объятия слабеют, а силуэт начинает расплываться.

— Джесс, — крикнула она, — но завтра, завтра же…пусть призраком, но…

— Завтра не будет, Эми, — тихо сказал он. — Для меня — не будет.

Ликующее солнце показалось над горизонтом. Эми вскрикнула. Джесс улыбнулся ей и растворился в хрустальном утреннем свете…

41. Эми

Я забыла отключить звук на телефоне, и его настойчивые трели выдернули меня из тяжелого сна, больше похожего на обморок.

— Эми, — строго сказала мама, — мы все собрались, ждем только тебя!

Я потерла висок, в котором словно стучали маленькие молоточки. Кто «все»? И чего они ждут? Потом я поняла, что лежу на своем диване, укрытая черной курткой, которая пахнет кожей и, едва уловимо, мятой. Курткой, что так и осталась на моих плечах после того, как исчез ее хозяин. А я поехала домой… Если честно, вообще не помню, как добралась — от слез все дрожало и расплывалось, за малым удалось избежать аварии. Спасло меня лишь то, что в такую рань на улицах было мало машин.

Так, сегодня же первое ноября. И наше семейство в полном составе отправляется в костел. Я никогда не ходила на службы, но дважды в год — на Рождество и на День всех святых — мама заставляет меня следовать традициям.

— Хорошо, мам, я скоро буду, — пообещала я, хотя с трудом представляла, где взять силы после всего, что случилось ночью.

Я закрыла глаза и позвала тихонько:

— Джесс!

Тишина.

— Джесс! — заорала я, но он не явился.

На одну ночь, страшную, волшебную, нереальную меня перенесли в мир, где было возможно все. Сегодня — добро пожаловать в реальность! Я встала с дивана, но тут же запнулась о рюкзак, запуталась ногой в его лямке и полетела на пол. Пребольно ударилась виском прямо об угол подлокотника кресла, стоявшего рядом. Рюкзак раскрылся, и по полу рассыпались украшения, которые я даже не удосужилась посмотреть: жемчужное ожерелье, множество перстней, серебряный слиток с гербом…

От боли, от отчаяния, от несправедливости случившегося — я сидела на полу и плакала… Конечно, можно было бы сказаться больной и никуда не ехать, но мне казалось, что, если я останусь дома, то просто сойду с ума. Кое-как одевшись, припудрив висок, где уже наливался синяк, я сгребла украшения в рюкзак и запихнула его под диван.

Утреннее солнце, безжалостный палач, лишивший меня волшебства, словно устыдилось и спряталось за тучи. Накрапывал дождь, и я мгновенно озябла. Или, может, это холод, поселившийся в душе, добрался до кончиков пальцев?

Площадь была плотно заставлена машинами, и мне пришлось объехать несколько кругов, прежде, чем я нашла место для парковки на одной из узеньких улочек. Отчим при виде меня демонстративно посмотрел на часы, мама обняла и подозрительно посмотрела на мое заплаканное лицо. Фрида просто обняла. К началу поминальной службы мы успели.

Я не вслушивалась в слова, но сама атмосфера — высокие своды костела, тепло свечей, запах ладана производили умиротворяющее впечатление. Когда я ставила свечу, подумав о призраках, ее огонек заколебался и погас. К глазам вновь подступили слезы. Стоит ли расценивать это как знак, что мою молитву не примут? Я что-то делаю неправильно, пренебрегая ритуалами? Но не спрашивать же об этом прямо в костеле?

После этого мы поехали на кладбище. Фрида пересела ко мне в машину.

— Что с тобой, девочка моя? — спросила она сразу, как мы тронулись с места.

Что со мной? Я просто последовала ее совету и послушалась своего сердца, а теперь не знаю, что мне делать дальше! Я промолчала, и Фрида лишь легонько погладила меня по плечу. На кладбище мы разделились — как бы ни обижалась мама, но я всегда сначала навещала могилку деда, а потом уже — ее родню, которых я не помнила или не знала. С благодарностью приняла у Фриды белые хризантемы — я совсем забыла о цветах.

Меня тяготила атмосфера — кресты, надгробия, скорбные лица. Смерти слишком много в моей жизни в последнее время. Я устала от этого…

В последующие дни я жила и двигалась на автопилоте. Отсидела пару часов на дне рождения близняшек, который праздновали уже в ресторане. Проводила в аэропорт Фриду, через день — проводила Беату. Несколько раз мне звонил Мартон, но я не отвечала на его звонки. Просто не могла.

Потом, во вторник, мне позвонили с незнакомого номера:

— Эмма Балош? — уточнил сухой официальный голос.

— Да… — мне стало дурно от нехорошего предчувствия.

— Вас беспокоят из Больницы Святого Яноша. Вы подтверждаете, что являетесь доверенным лицом господина Себастьяна Варга?

— Кого? — от волнения у меня сжало горло.

— Себастьяна Варга, — терпеливо повторил голос. — Он пришел в себя и назвал ваше имя.

— Пришел в себя? То есть, то есть… он что, живой?

— Вы подтверждаете, что…

— Да, да, подтверждаю! — завопила я, — куда мне приехать?

За эти дни и Джесса, и Себастьяна я звала по несколько десятков раз. Кольцо, как и раньше, не снималось, и я отказывалась верить в то, что больше их не увижу. Ничего ведь не решилось? Сейчас, когда мне сообщили, что Себастьян жив, я не верила. Как такое может быть? С кем тогда я общалась целый месяц? Может, что-то напутали?

Но, да, это был Себ — худющий, бледный, с коротко остриженной головой (где роскошные кудри?), но живой. Обмотанный кучей проводов. В палате, заставленной приборами, на которых мигали лампочки и мерцал зеленой нитью пульс на мониторе.

Меня к нему не пустили, только подвели к стеклянной стене, чтобы я подтвердила его личность.

— У него была травматическая церебральная кома, — пояснил мне врач, маленький, сухонький, чем-то похожий на богомола, мужчина лет пятидесяти. — Следствие черепно-мозговой травмы. К нам он поступил весной, видимо, после автомобильной аварии. Документов при нем не было. Запрос мы подали, но никто не откликнулся. Все это время он находился в стабильно плохом состоянии, и лишь в последний месяц датчики зафиксировали активность мозга. Появилась положительная динамика, и мы планировали выводить его из коматозного состояния в ближайшие дни. А он, голубчик, сам пришел в себя.

— Когда? Когда точно это произошло?

Врач подергал тонкие усики.

— Эээ, вечером тридцать первого октября. Часов в пять вечера.

Хэллоуин. После заката. В то же время, что ожил Джесс.

— С ним… с ним можно поговорить?

Врач покачал головой:

— В ближайшее время вряд ли. Видите ли, деточка, он все еще в тяжелом состоянии. Последствия травмы: у него частичная амнезия, просто чудо, что он вообще назвал ваши имена!

— Имена?

— Да, первым он вспомнил Марию. Но без фамилии, и мы не знали, к кому обращаться. Потом он назвал вас…

— А что-нибудь еще он говорил?

— У него сейчас нарушена речь, нарушено внимание… Крупная моторика, к счастью, не пострадала — он сможет и ходить, и сидеть… Да, кстати, у него еще был перелом голени, но он уже удачно сросся… Тем не менее, пациенту потребуется длительная реабилитация. Нужен будет физиотерапевт, невролог. Конечно, минимальную терапию мы проведем, но…

— О расходах не беспокойтесь, я все оплачу! — быстро сказала я. — Но когда с ним можно будет поговорить?

— Посмотрим, как пойдет восстановление, возможно, через несколько дней. Но! — врач строго поднял палец вверх. — Никакого стресса! Никаких рыданий! Никаких лишних вопросов, только спокойствие и позитив!

— Хорошо, — сникла я.

Следующие дни наполнились суетой, но это была вдохновляющая суета. Мне пришлось пройти множество инстанций, чтобы оформить новые документы для Себа. Через Лазло Пинтера найти надежного антиквара, а через него — надежного перекупщика, который помог обратить мне фамильные сокровища Джесса в современные форинты. Подписать кучу бумаг в больнице. Найти хорошую сиделку. Договориться с физиотерапевтом. Почти сутки я потратила на поиск лекарства, которое невозможно было достать в аптеках — только заказывать.