— Прости, Граф, я совсем про тебя забыла.
Кот презрительно мявкнул. Приезжала бы чаще, читалось в его взгляде, я б, может, и доверял тебе. Дед назвал кота Графом за его забавное умение принимать гордый и независимый вид. Хитрости в нем не было, зато независимости — хоть отбавляй. Неудивительно, что я о нем забыла — известно же, что собаки нуждаются в людях, а коты всего лишь привязаны к месту.
— Значит, ты остался, дружочек? Мышей ловил, наверное? Чем же тебя покормить?
Граф решительно направился к буфету и, задрав голову, требовательно мяукнул. За закрытой дверцей я обнаружила упаковки с кошачьим кормом. Надо же, умный какой. Пока кот уплетал лакомство, я присела и попробовала его погладить, но он лишь фыркнул сердито. Да уж, ну и котик мне достался, с таким-то норовом! Но все равно, с появлением живого существа в доме стало как-то веселее.
В первый вечер меня хватило лишь на то, чтобы вынести и и перетряхнуть пледы и подушки и подмести-вымыть полы. Комнат в доме было четыре: по традиции они располагались так, что печь располагалась в центре и отапливала каждый из углов. Но дед всегда пользовался лишь гостиной, и лишь когда я приезжала, то наводил порядок в своей спаленке, узкой и длинной. Вдоль одной стены в гостиной тянулся стеллаж с книгами и всякими безделушками, в углу другой стоял старинный комод, где дед хранил одежду, в столовой зоне располагался выщербленный деревянный стол, плита и шкаф с посудой: бабушка собирала коллекцию причудливой расписной посуды и чайные пары, и дед отовсюду вез ей сувениры. В детстве я очень любила рассматривать сюжеты на тарелках — это был хороший стимул, чтобы доедать клейкую кашу и смотреть, угадала я, кто скрывается на дне — рыцарь на коне или кот, играющий с мячиком. А как забавно было пить чай из кружки, на изгибе ручки которой таилась крошечная феечка или сама кружка вовсе была сделана в форме домика без крыши.
Бабушка умерла, когда мне исполнился всего год, ее я не знала и не помнила, потому и не горевала. А дед вспоминал о жизни с ней без горечи, с нежным умилением, и все истории я воспринимала, как затейливые сказки. Их единственный сын, мой отец, бросил мать через пару лет брака и исчез в неизвестном направлении. Мама вскоре второй раз вышла замуж, на этот раз счастливо, вот только мне в этом счастливом мире места не нашлось. Нет, отчим относился ко мне ровно, да и с мелкими возиться было забавно, но я все равно ощущала, что меня от этой идиллии — муж, жена, двое малышей — отделяет тонкая прозрачная стена отчуждения. Когда я пошла в первый класс, у малышей как раз активно резались зубки, и маме было не до меня. Когда я вступила в сложный переходный возраст, мама проходила вместе с ними адаптацию к детскому саду.
Поэтому, когда сразу после свадьбы, мама отправила меня на все лето к деду, я не возражала. Напротив, только здесь, с ним, я и чувствовала себя так, как должен чувствовать себя ребенок: я была окружена заботой и любовью. Потом к летним каникулам прибавились и остальные. Я даже хотела переехать, но на это так активно намекал отчим, что я просто из вредности воспротивилась, да и менять школу, когда в класс пришел Янош…
Именно из-за своей влюбленности я стала реже появляться здесь. Вместе с Янош поступила учиться. Дорожила каждой минутой, проведенной рядом. Ликовала, когда уговорила его жить вместе. И так и пропустила дедушкин уход…
Моему решению переехать в дедов дом мама не удивилась и не воспротивилась (как я втайне мечтала). Сейчас у двойняшек начались подростковые проблемы, и ей вновь было не до меня. Да и отчим был не в восторге, что блудная падчерица притащила хвост домой, и в последнее время уже не скрывал своего раздражения.
— Ты взрослая самостоятельная девушка, Эмма, мы дали тебе возможность получить прекрасное образование, ты имеешь опыт семейной жизни. Нужно самой устраивать свою судьбу!
Вали отсюда, читалось между строк. За «прекрасное образование» платил дед — от отчима я не видела ни копейки, а семейную жизнь в шестнадцать лет с Яношем я начала, как я теперь понимаю, не из великой любви, а из желания убраться из дома, где я чужая. Но я не хотела расстраивать маму, и потому на провокации отчима не велась. Отмалчивалась.
Впрочем, я давно привыкла, что я — сама по себе, а теперь, когда у меня появился свой дом, пусть даже маленький и неказистый, зато наполненный дорогими сердцу воспоминаниями, была полна решимости выстраивать новую, счастливую жизнь. Вместе с домом дед оставил мне небольшие сбережения, и я надеялась, что их как раз хватит, пока я найду работу.
Через несколько дней моими стараниями дом обрел жилой вид. Я все отмыла, вычистила, вылизала до блеска. Нужные вещи разложила по местам, а ненужные стащила пока в сарай — потом разберусь, что с ними делать. Периодически я натыкалась то на папку со своими детскими рисунками, то на потрепанную лоцию, которую обожала листать с дедом (он был моряком и много где побывал), то старую штормовку, которая пахла дедовым табаком… Плакать я себе не позволяла, но острое чувство утраты все же сдавливало грудь.
Каждый день я обещала себе, что схожу на кладбище, но все откладывала. Оправдывала себя тем, что привожу в порядок дом, построенный его руками, и тем самым восстанавливаю нашу связь. Единственное, что мне не удалось, так это справиться с печкой — моя попытка ее растопить окончилась тем, что в комнату пошел черный едкий дым, и полдня пришлось держать открытыми окна, чтобы его выветрить. Я боялась, что или задохнусь, или устрою пожар, поэтому сдалась, съездила в ближайший магазин и купила электрообогреватель. Но понимала, что если планирую здесь зимовать, с печкой все равно придется разбираться. Ладно, со всем справилась, справлюсь и с этим.
С двором оказалось проще — я собрала орехи, разложив их сушиться на чердаке, собрала сломанные доски и корзины, опять же перетащив их в сарай. Смазала скрипучие петли калитки. Пыталась сгребать листву, но на второй же день сдалась — на место убранной тут же наметало новую. Что поделаешь — самое ветреное время. Поэтому я сметала листву только с веранды, а сад пусть засыпает — потом сгребу сразу все и сожгу!
Собирая мусор, я наткнулась у забора на огромную обертку букета с четырьмя давно засохшими розами. Странно. Кто-то приносил на похороны, но почему сюда, а не на могилу? Усевшись на крыльце, я принялась разворачивать обертку — Янош давно научил меня к сознательности в плане сортировки мусора. Когда многочисленные слои целлофана и бумаги, наконец, развернулись, я вынула стебли, чтобы бросить их в груду листьев, и в этот момент что-то слабо звякнуло об крыльцо и скатилось со ступеней вниз.
Я сбежала, присела, разворошила листву ладонью и наткнулась на что-то маленькое и твердое. Кольцо! Я потерла его рукавом и осторожно повертела. Явно не новодел, массивная серебряная оправа, крупный гладкий оранжево-красный камень. Я, конечно, не знаток, но, похоже, оно вынуто из старинной шкатулки, а не снято с витрины ювелирного магазина! Вот тебе и «алмазный гарнитур». Может, это бабушкино кольцо? Хотя вряд ли — все ее сокровища я знала: тоненькое обручальное колечко, янтарная брошь, которую дед привез ей в подарок да несколько ниток бижутерных бус. Все это хранилось в резной шкатулке в глубине комода, и в детстве, играя в принцессу, я частенько выпрашивала деда их взять поносить.
Да и с чего бы деду вбрасывать кольцо в сад? Я расправила на коленях обертку. Судя по всему, кольцо было в букете, нанизано на стебель одного из цветов. И когда я его разворошила, кольцо соскочило и выпало. И тогда получается что? Кто и кому носит такие букеты? Возлюбленный, который хочет сделать предложение своей избраннице? Но почему тогда он его не донес? Почему вбросил на чужой двор? Передумал? Это что ж такое должно случиться, чтобы такое кольцо выкинуть? Цветы — это я еще понимаю, но драгоценность? Может, он узнал, что невеста ему изменяет? Ага, прямо пока к ней шел. Телепат… И вообще, почему тогда роз всего четыре? Четное число только покойникам на могилы кладут. Меня передернуло. А, может, этот букет кто-то нес именно что на кладбище? Вдруг его любимая безвременно скончалась, и это был его последний дар? Но опять же, что тогда побудило его выбросить букет?
