— Ты любишь сырники с малиновым вареньем?

— Сырники — да, но варенью предпочитаю абрикосовый джем. Чаем с малиной меня поила мама, когда я болел. И вкус малины связан с простудой.

— Зачем вы… — начала было Эми, но Джесс оборвал ее взмахом руки.

— А какой напиток тебе больше нравится?

— Чай.

— А из крепких напитков?

Себ задумался.

— Ладно. Какое время года сейчас на дворе?

— Осень, но…

— Год? — не сдавался Джесс.

— Две тысячи девятнадцатый, — и Себ вопросительно посмотрел на Эми.

Девушка ободряюще кивнула. Значит, он умер недавно, поняла она, но ничего говорить не стала. Джесс жонглировал вопросами. От ассоциаций переходил к примерам на сложение, от привычек Себа к именам исторических деятелей. С общими вопросами Себ справлялся почти сразу, из воспоминаний возвращались лишь те факты, которые мало что могли им дать. В какой-то момент Эми устала следить за нитью их разговора, сосредоточившись на своих мыслях.

Она все пыталась понять, почему при виде этих двоих она не испытывает ни паники, ни страха, ни желания перекреститься, хотя, по сути, они были воплощением того, о чем она всегда старалась не думать. Особенно после смерти деда. Но сейчас она чувствовала лишь азарт, ну и, радость от возможности любоваться точеным профилем Себа. Янош не был красавцем. Нет, он был симпатичным, обаятельным, но обычным — таких парней на улице много. Пока он сам не проявит к тебе интерес, вряд ли его заметишь. А Себастьян был из тех, что встречаются лишь на рекламных билбордах или в кино. То есть, теоретически Эми допускала мысль, что подобные люди где-то живут, влюбляются, пьют кофе, но они были недосягаемы.

Эми понимала, что сама по себе красота еще ничего не значит. Обладатель безупречного профиля вполне мог оказаться никчемным человеком, обманщиком или подлецом, а то и вовсе глупым. Но все же любоваться им она не переставала.

Джесс был другим. В его внешности таилась темная страсть, которая так манит юных наивных девиц. Резкие черты лица, хищные темные глаза, четко очерченные скулы. Серьга эта вызывающая в ухе. Широкий разворот плеч. Мощь, стремительность, напор. Если б вчера Эмми не провела рукой сквозь его руку и не уверилась, что он призрак, она сочла бы Джесса воплощением жизненной силы и мужественности.

— Какую музыку ты любишь слушать в машине?

— «Фран Палермо».

— Имя твоей невесты?

— Мария.

Джесс откинулся в кресле.

— Есть!

Себ выглядел растерянным.

— Мария, — повторил он. — Да, теперь я вспомнил…

— Потрясающе, — проговорила Эми, — где вы так научились?

Джесс церемонно поклонился.

— Что ж, — обратился он к Себу, игнорируя вопрос, — может, теперь попробуешь хоть что-то вспомнить сам?

Себ нахмурился.

— Мария. Ее зовут Мария. Она…красивая, у нее мягкие нежные губы, — тут он бросил быстрый взгляд на Эми, но она успела нацепить маску невозмутимости. — Мы познакомились в парке. Она каталась на роликах с подругой и упала, упала бы, но я ее подхватил. Мы разговорились, так все и началось.

— А потом?

— Потом… Я…да, я хотел сделать ей предложение, волновался, но мы поссорились в тот вечер. Я не помню, почему, — торопливо добавил он, опережая расспросы.

— И выкинул кольцо? — спросил Джесс.

— Нет, — снова задумался Себ. — Не я… она выбросила. В окно. Да. Она выбросила цветы, что я ей принес. Она не знала, что там кольцо. Всегда, когда я дарил цветы, она разворачивала их, никогда не ставила в вазу с оберткой. Говорила, что не понимает, зачем портить природную красоту. Она любила все простое, не вычурное, то, что имеет историю. Я потому и не стал покупать золотое кольцо с бриллиантом. Хотел ее удивить. Представлял, как она станет доставать цветы и кольцо увидит. И тогда я ей все скажу…

— В каком парке? — спросила Эми.

— Что такое ролики? — спросил Джесс.

Себ перевел взгляд с одной на другого.

— Простите, — сказал он, — я так больше не могу…

5. Эми

После того, как Себ исчез, Джесс еще какое-то время молча покачивался на стуле.

— Перестаньте, — попросила я.

— Почему?

— Потому что стул остается на месте, а вы проходите сквозь его спинку. Мне спокойнее, когда я воспринимаю вас, как обычных людей. Хотя бы внешне. А видеть эти…проявления, мне неприятно.

К моему удивлению, Джесс послушно выпрямился и «сгустился» — теперь я могла разглядеть даже резьбу на пуговицах его рубашки и густую темную поросль в распахнутом вороте рубахи. Мои щеки обожгло горячей волной. Тут люди умерли, а меня вожделение обуревает. То на одного любуюсь, то на другого. Интересно, это следствие моего почти годового воздержания или все же влияние кольца, обручившего меня с призраками?

— Как думаете, что с ним? С Себастьяном? — спросила я, стараясь отвлечься от своих нескромных мыслей.

— Поначалу трудно, — признал он, — ты не понимаешь, что произошло, потом отказываешься верить. Осознаешь, что бессилен, мечешься от отчаяния к надежде. Клянешь виновных. Ненавидишь тех, кто жив, но бездарно разбазаривает дни…

— С вами тоже так было?

— Да, но у меня было много лет в запасе, чтобы привыкнуть. Сейчас я даже научился находить в своем положении интерес. Пробуждаться бы только почаще.

— Пробуждаться?

Джесс задумался, словно взвешивал, стоит со мной откровенничать, или нет.

— Если вы хотите, чтобы я помогала, вы должны мне доверять, — мягко подсказала я.

— Сначала я был, как Себ, — наконец, сказал он, — ничего не помнил и не понимал. Там… странно. При жизни я верил в рай и ад, был убежден, что попаду в последний, — он обезоруживающе улыбнулся. — Но не мог предположить, что не будет…ничего. То есть, ты сам вроде, как есть. Осознаешь себя. Но вокруг — ничего. Потом… я впервые вернулся. Я называю это пробуждением, а то состояние — сном. Я привязан к кольцу. И пробуждаюсь, когда его надевают. Но не просто так — кольцо дарили мужчины своим возлюбленным. Оно, как я уже сказал, гарантирует верную и счастливую любовь паре. А я получал возможность хотя бы так… — видеть, слышать, наблюдать. Я не был привязан к месту — мог путешествовать, в определенных пределах, конечно, многое увидел.

— А засыпаете, когда кольцо снимают?

— Да. К счастью, обручальные кольца женщины носили, не снимая. Первая пара… это было на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого веков. Они прожили вместе пятнадцать лет. Погибли в войне с Наполеоном.

— А потом? — осторожно поинтересовалась я.

Сейчас Джесс не был привычно ироничным, скорее, задумчивым, и мне не хотелось его задеть. Все-таки, одно дело рассказывать о нелегкой жизни, и другое — о нелегкой послежизни.

— Потом я проснулся где-то годах в сороковых девятнадцатого века. Как я понимаю, кольцо хранили, как семейную реликвию, но его носили дочь и внучки той, первой женщины. Ритуал обручения состоялся лишь, когда ее правнук подарил кольцо своей невесте. Так повторялось несколько раз. Если честно, я старался абстрагироваться от внешних событий, учился радоваться простому. Правда, два подряд пробуждения — в первую и вторую мировую были весьма неприятными. Такая концентрация смертей… это влияет и на междумирье тоже — слишком много оборванных историй, слишком много несбывшихся целей…

— Простите, — тихо сказала я, и Джесс встрепенулся.

— Не стоит, Эми, вы-то причем. Просто я впервые получил возможность разговориться… с живым человеком.

— То есть, за все это время вы не общались с людьми? — изумилась я.

— Я не мог. Пробовал, но не мог. Меня не видели и не слышали. С другими призраками мог, когда встречал их в этом мире. В междумирье мы тоже можем общаться, но там в этом нет потребности.

— И много их? Призраков? — вздрогнула я.

— Хватает. Но они не опасны для людей, как это любят показывать в мистических историях. Все, что нужно призраку — завершить то, из-за чего он застрял в междумирье. Люди ничего не могут ему дать.