Когда мы уложили её в постель, бережно укрыв тяжелым одеялом, я замер у края кровати, прислушиваясь к своим ощущениям. Что-то изменилось не только в доме, но и внутри нас самих.

— Ты это чувствуешь? — негромко спросил Норд, глядя на спящую Киру. В его глазах больше не было ярости, только концентрированная мощь.

— Да, — ответил я, сжимая и разжимая кулаки.

Зверь внутри стал другим. Он больше не был просто опасным хищником, ведомым инстинктами луны. Он стал... тяжелее. Сильнее. Глубже. Истинная связь, о которой старики рассказывали легенды, оказалась не просто красивой сказкой. Приняв её полностью, закрепив узел нашими метками, мы открыли в себе источник силы, который дремал веками. Наши чувства обострились, мышцы наполнились новой, вибрирующей энергией. Она не просто стала нашей женщиной — она стала нашим якорем и нашим катализатором.

Мы легли по обе стороны от неё, заключая её в живой кокон из нашего жара. Теперь, когда она была официально частью нас, под защитой нашего клейма и нашей окрепшей силы, мир за окном мог катиться к чертям. Мы нашли свою истину, и теперь никто — ни молодняк, ни враги, ни сама луна — не сможет её у нас отнять.

Пробуждение было медленным и тягучим, словно я всплывала из глубин теплого, пропитанного солнечным светом океана. Когда я наконец открыла глаза, спальня была залита ослепительным весенним светом — лучи били в окна, заставляя пылинки танцевать в воздухе свой безмолвный вальс. Постель рядом со мной была пуста, но подушки всё ещё хранили тяжелый, терпкий аромат мускуса, хвои и чего-то неуловимо звериного, что теперь стало для меня запахом дома.

Я попыталась потянуться, и тут же всё тело отозвалось стоном — странной, пугающе приятной болью. Каждая мышца, каждый нерв помнили вчерашнее безумие в лесу. Это была не та усталость, от которой хочется упасть и не вставать, а гулкая, наполненная силой нега, словно я сама стала немного больше, чем просто человеком.

Мои пальцы инстинктивно скользнули к основанию шеи, там, где плечи соединяются с ключицами. Я нащупала их. Метки. Кожа в этих местах была чуть припухшей, но стоило мне коснуться шрамов, как по телу прошла волна ответного тепла. Это не было просто повреждение кожи; это была живая связь. Я чувствовала их — глухое, уверенное присутствие Норда и колючую, искрящуюся энергию Рейна. Они были дома. Где-то внизу, на грани слуха, доносилось звяканье посуды и приглушенные голоса.

Кое-как выбравшись из кровати и натянув одно из огромных худи Рейна, которое доходило мне почти до колен, я спустилась на первый этаж.

Картина, представшая моим глазам на кухне, была достойна того, чтобы запечатлеть её в памяти навечно. Норд, чьи плечи едва вписывались в дверной проем, с максимально сосредоточенным видом стоял у плиты, виртуозно орудуя лопаткой над шипящим беконом. Рейн в это время с какой-то геометрической точностью расставлял тарелки и приборы, его движения были резкими и выверенными, словно он планировал военную операцию, а не завтрак.

Я не выдержала и оперлась о косяк, прыснув от смеха.

— Знаете, мальчики, если карьера Альф не заладится, вы всегда сможете открыть лучший в округе ресторан. Вы чертовски гармонично смотритесь с половниками в руках.

Норд лишь мельком взглянул на меня, и в глубине его глаз на мгновение вспыхнуло то самое золотистое пламя, но он промолчал, возвращаясь к яичнице. А вот Рейн отреагировал моментально. Он замер с вилкой в руке, его брови сошлись у переносицы, образуя суровую складку.

— Села. Быстро, — приказал он тоном, не терпящим возражений, и указал на стул.

Я послушно опустилась на место, чувствуя, как игривое настроение начинает медленно сменяться предчувствием серьезного разговора. Рейн не спешил. Он дождался, пока Норд выключит плиту и тоже повернется ко мне, скрестив руки на мощной груди.

— Тебе смешно, Кира? — начал Рейн, и его голос звучал пугающе спокойно, что было гораздо хуже его обычного ворчания. — Давай проясним одну вещь, пока ты не решила, что вчерашнее было просто романтической прогулкой под луной. Вчера ты совершила самую большую глупость в своей жизни.

Он подошел вплотную, оперся ладонями о стол, нависая надо мной, так что я почувствовала исходящий от него жар.

— Никогда. Слышишь? Никогда больше не смей бежать от нас в лесу. Особенно в полнолуние.

— Я просто испугалась, они были такими... — начала я оправдываться, но он перебил меня резким жестом.

— Твой страх — это топливо для зверя, — отрезал Рейн. — Когда ты побежала, ты перестала быть для стаи Кирой. Ты стала «целью». Ты стала добычей. У молодняка в это время мозги отключаются напрочь, у них работают только рефлексы: догнать, схватить, подчинить. Если бы не мы, они бы разорвали тебя не из злости, а просто потому, что их природа требует погони за тем, кто убегает.

Норд сделал шаг вперед, его голос добавил веса словам Рейна:

— Бегство от хищника — это приглашение к охоте, Кира. Это вызов, который мы обязаны принять. Вчера мы пометили тебя, чтобы стая знала — ты наша плоть и кровь. Но если ты еще раз решишь поиграть в кошки-мышки с оборотнями на пике их силы, последствия будут такими, что даже мы не сможем их смягчить.

Я смотрела на них — двух суровых, пахнущих жаром и беконом мужчин — и понимала, что эта лекция была продиктована не желанием меня подавить, а тем диким, первобытным ужасом, который они испытали, когда я чуть не стала жертвой их собственного мира.

— Я поняла, — тихо ответила я, опуская глаза. — Больше никакого бега.

— Хорошо, — Рейн внезапно смягчился, его ладонь тяжело и тепло легла мне на затылок, притягивая ближе. — А теперь ешь. Тебе нужны силы, потому что сегодня ты из этого дома не выйдешь даже на шаг. У нас есть свои способы убедиться, что ты усвоила урок.

Завтрак проходил в тяжелом, но надёжном молчании, которое нарушалось лишь стуком вилок о тарелки. Однако едва я потянулась за второй чашкой кофе, в массивную входную дверь постучали. Стук был нерешительным, каким-то рваным, совсем не похожим на уверенные удары тех, кто привык заходить к Альфам по делу.

Норд и Рейн напряглись мгновенно. Я кожей почувствовала, как по их телам прошла волна боевой готовности — звери внутри них, подпитанные вчерашней связью, были начеку. Рейн первым поднялся из-за стола и, бросив на меня предостерегающий взгляд, направился к двери.

Когда створка распахнулась, в дом ворвался клуб морозного воздуха и запах хвои. На пороге, по колено в свежевыпавшем снегу, стояли трое парней. На вид им было не больше восемнадцати — совсем еще мальчишки, с угловатыми плечами и виноватыми лицами. Тот самый «молодняк», о котором с такой яростью говорил Рейн.

Они стояли, низко опустив головы, не смея поднять глаз на Норда, который вырос за спиной Рейна, превратившись в живую скалу. От парней исходил отчетливый запах страха и глубокого раскаяния.

— Мы... мы пришли... — начал тот, что стоял в центре, запинаясь и комкая в руках меховую шапку. — Мы хотели попросить прощения у госпожи. За вчерашнее. Луна совсем затуманила разум, мы не хотели... мы не должны были.

Остальные двое синхронно кивнули, всё еще не поднимая взгляда. В их позах было столько искреннего стыда, что всё моё недавнее возмущение куда-то испарилось. Я поднялась со стула и подошла к мужчинам, мягко положив руку на локоть Рейна, чувствуя, как под пальцами перекатываются его напряженные мышцы.

Я стояла перед зеркалом, прижимая трубку к уху так сильно, что кости пальцев побелели. Внизу Норд и Рейн о чем-то негромко переговаривались, и этот звук — привычный, ставший за последние дни моим единственным ориентиром — теперь казался спасательным кругом в холодном море отцовского гнева.

— Папа, послушай меня внимательно, — я постаралась придать голосу твердость, которой на самом деле не чувствовала. — То, что наплел тебе Алекс — это лишь верхушка айсберга, перевернутая с ног на голову. Он лжет. Его задетое самолюбие сейчас говорит громче здравого смысла. Я не «впуталась», я наконец-то выбралась из того болота, в которое он меня затягивал.