Дом был старым. Дерево в стенах тихо потрескивало, будто слушало нас. Запах материных трав тянулся с кухни. Всё так же, как в детстве. Только мы уже не дети.

— Ты специально молчал? — процедил Рейн, не повышая голоса, но с таким выражением лица, будто собирался меня придушить.

Я откинулся в кресле посмотрел на него поверх чашки.

— О чём?

Он скривился.

— О том, что мать уложила её в твою старую комнату.

Я едва сдержал улыбку.

— Это просто комната, Рейн.

— Это твоя комната.

— Была, — спокойно поправил я. — И если ты забыл, я был аккуратнее тебя.

Он вытаращил глаза и бесшумно передразнил меня, перекосив губы:

— « Я был аккуратнее тебя.... » — пропищал он шёпотом.

Я сжал челюсть.

— По крайней мере, я думаю головой.

— А я по-твоему, чем думаю? — прошипел он.

Я наклонился вперёд.

— Головой.... Но не той.

Рейн строил мне рожицы, как в детстве. Чёрт бы его побрал. Огромный, опасный оборотень — и всё равно ведёт себя как мальчишка, когда злится.

Наверху скрипнула половица. Мы оба замолчали. Тишина повисла густая, вязкая. Кира спала. Я чувствовал это — её дыхание, ровное, тёплое. Наша. Уже почти наша. Рейн первым отвёл взгляд.

— Завтра, — сказал он уже спокойнее. — Нужно сходить к старейшинам.

Я кивнул. Старый оборотни. Те, кто помнит времена, когда люди и мы ещё не боялись друг друга так отчаянно. Те, кто знает законы глубже, чем написано в книгах.

— Она человек, — напомнил я. — И нас двое.

— Я в курсе, — фыркнул Рейн. — Думаешь, я хочу сделать что-то неправильное?

Я посмотрел на него пристально.

— Нет. Я думаю, ты можешь сделать что-то поспешно.

Он скривился, но спорить не стал. Метки не просто укусы. Не просто страсть. Это связь. Если ошибиться, можно разорвать её тело или разум. А Кира слишком хрупкая для наших ошибок.

— Значит, решено, — тихо сказал он. — Сначала совет.

— Сначала совет, — подтвердил я.

С лестницы донёсся мягкий стук когтей. Мы одновременно повернули головы. Кот спускался медленно, грациозно, будто принадлежал этому дому всегда. Он был у Киры в комнате я чувствовал её запах рядом с ним. Он сел на нижнюю ступеньку и уставился на нас с выражением, которое я не любил. Слишком умным.

— Мать рада, — пробормотал Рейн. — У неё снова есть питомец.

Я невольно усмехнулся. В детстве у матери был кот. Старый, серый, ленивый. Он прожил с нами почти пятнадцать лет. Когда умер, мать долго не могла решиться завести нового. Говорила, что сердце не резиновое.

А теперь вот. Я смотрел на этого пушистого, блестяще чёрного, с подозрительно округлившимися боками кота и чувствовал странное.

— Он не толстый, — вдруг тихо сказал я.

Рейн нахмурился.

— Чего?

Кот повернул голову, или же правильнее сказать — кошка. Посмотрела на меня будто всё поняла.

— Ничего, — ответил я, не отрывая взгляда. — Просто.... он не толстый.

Он беременный. Мы с Рейном переглянулись. Кошка медленно моргнула. И, клянусь, в её взгляде было что-то такое, от чего по спине прошёл холодок.

— Через пару недель будет сюрприз, — усмехнулся я.

— Какой? — спросил Рейн.

— Увидишь.

Через пару недель нас будет ждать интерпретация троянского коня. Но пока я лучше промолчу. Хотя мама всё и так поняла, но вот Кира пока не догадывается.

Утром мы вышли за темно. Метель стихла только к утру, но снег лежал плотным, тяжёлым покрывалом, скрывая следы ночи. Воздух был колючим, острым, как стекло. Я вдохнул глубже мороз жёг лёгкие, но прояснял голову.

Рейн молча открыл гараж. Под потолком висели старые охотничьи снасти отца, пахло бензином и холодным железом. Мы выкатились снегоходы стряхивая пыль с сидений.

— Думаешь, они знают? — спросил он, надевая перчатки.

Я даже не посмотрел на него.

— Они в всегда знают.

Двигателя завели приглушённо, и мы выехали за пределы двора. Лес стоял белый и неподвижный, будто сам затаил дыхание. Остров зимой казался древнее, чем обычно, как будто время здесь текло медленнее.

Дом старейшин стоял на северном склоне, где ветер всегда был сильнее. Небольшой, тёмный, с низкой крышей, почти вросший в снег. Дверь открылась до того, как мы постучали.

Их было двое. Самые старые на острове. Самые мудрые. Те, кто помнил не только наши детские драки, но и времена до нас, до наших родителей, до многих зим. И глаза были светлыми и спокойными.

— Вы пришли за словом, — произнёс первый.

— За правильным словом, — добавил второй.

Мы переглянулись. Они уже знали. Мы прошли внутрь. В доме пахло дымом и сушёными травами. Старейшины не задавали лишних вопросов.

— Девушка человек, — сказал один из них, глядя прямо на меня. — И связь троих требует равновесия.

Рейн чуть напрягся рядом со мной.

— Метка должна быть поставлена в полнолуние, — продолжил второй. — Ближайшее — через три недели.

Три недели. Я почувствовал, как внутри что-то сжалось и одновременно выдохнуло.

— В момент полного соединения, — произнёс первый, и его голос стал ниже. — Когда тела станут единым целым. Когда ни один из вас не будет вне круга.

Он не говорил прямо. Но смысл был ясен.

— Иначе? — спросил я.

— Иначе связь будет слабой, — ответили они. — Или разорвёт её.

Тишина в комнате стала тяжёлой.

— Важно, — добавил второй старейшина, — чтобы все трое приняли друг друга без остатка. Без страха. Без сомнений. Метка — это не только плоть. Это воля.

Я кивнул. Это было сложнее, чем просто инстинкт. Мы поблагодарили их и вышли обратно в белую пустоту дня. Снег ослеплял. Ветер трепал воротники курток. Мы остановились у снегоходов и молча посмотрели друг на друга. Рейн первым нарушил тишину:

Я не знала, почему от слов Норда — «нам нужно поговорить » — внутри стало так тепло и тревожно одновременно. Он сказал это спокойно, уверенно, словно речь шла о чём-то обычном. А потом нас к завтраку позвала Сигрид, будто разговор мог подождать, будто мир не собирался переворачиваться с ног на голову.

На столе уже стоял омлет — пышный, золотистый, с запахом трав и сливочного масла. Рядом — свежий хлеб с хрустящей корочкой, ещё тёплый. Было так много еды, будто нас ждал праздник, а не серьёзный разговор.

Сигрид улыбалась, глядя на меня и на своих сыновей, сидящих по обе стороны от меня. В её глазах было столько мягкости, что я невольно тоже улыбнулась. И на секунду всё показалось простым. Почти домашним.

Я вспомнила, как несколько минут назад Норд вошёл в мою комнату с огромным букетом — таким красивым, что у меня перехватило дыхание. Цветы пахли лесом и ветром. Он протянул их мне так естественно, будто делал это каждое утро.

А Рейн... Рейн сдержал своё вчерашнее обещание. Рыба, которую он поймал для меня, лежала на кухне — свежая, серебристая. Он смотрел меня с этим своим чуть хищным, чуть насмешливым взглядом, будто говорил: я держу слово.

Норд сказал, что они всё расскажут после завтрака.

Я уже знала, что они оборотни. Это знание не пугало меня так, как должно было бы. Может быть, потому что в их присутствии я чувствовала себя странно защищённой. Но я понимала — это только верхушка. Есть что-то ещё. Что-то важное. Мне было безумно интересно, как именно они собираются это объяснить.

На коленях у Сигрид сидел кот, которого я подобрала вчера на пристани. Большой, чёрный, с серьёзными зелёными глазами. Он вёл себя так, будто всегда жил в этом доме — устроился удобно, прикрыл глаза и мурлыкал, когда Сигрид гладила его по спине.

— Вы не хотели бы оставить его себе? — спросила я, наблюдая за ними.

Сигрид посмотрела на меня, её улыбка стала чуть шире.

— Если ты не против, Кира..... я буду рада.

После завтрака я всё же встала и начала собирать тарелки. Сигрид попыталась возразить, но я только улыбнулась — мне хотелось чем-то занять руки. Когда внутри слишком много мыслей, лучше двигаться.