Рейн издал какой-то утробный, нечленораздельный звук — не то рык, не то стон абсолютной победы. Это было звучание зверя, который наконец-то добрался до самого сокровенного, до самого сердца своей добычи. От этой невероятной, распирающей наполненности у меня поплыло перед глазами. Сознание начало подергиваться белесой дымкой. Голова закружилась, и если бы не стальная, лишающая воли хватка Норда, я бы просто стекла на примятый снег бесформенной, дрожащей лужицей.

— Смотри на меня, Кира! — приказал Норд, и его глаза в этот момент светились ярче любого лесного костра, отражая в себе всё безумие этой ночи.

Он перехватил меня за талию, приподнимая выше, так, что я почти повисла на нем, поддерживаемая лишь его колоссальной силой и мощным напором Рейна сзади. Мои ноги едва касались земли, всё мое существование теперь зависело от этих двух мужчин. И тогда началось то, чего мое тело одновременно жаждало и до смертного ужаса боялось. Норд начал медленно, с пугающей, гипнотической неотвратимостью возвращаться в меня спереди.

Я задохнулась. Кислород перестал поступать в легкие, мир вокруг вспыхнул ослепительным белым пламенем. Я отчетливо, пугающе ясно ощущала внутри себя их обоих — два мощных, пульсирующих источника жара, два чужеродных и в то же время жизненно необходимых элемента, которые теперь делили тесное пространство моего тела. Это было за гранью человеческого восприятия, за пределами любой морали или логики. Чувства были настолько острыми, что граничили с агонией, но это была агония божественного порядка, перерождение через экстаз.

В уголках глаз скопились слезы, и когда я моргнула, они горячими дорожками покатились по моим щекам, замерзая на лету. Я не плакала от боли — я плакала от избытка ощущений, которые физически не вмещались в одну человеческую душу. Внутри меня происходило титаническое столкновение двух стихий, двух альф, которые в это мгновение соединились через меня в единую, неразрывную цепь. Я чувствовала, как их члены соприкасаются через тонкие, натянутые до предела стенки плоти, как их общий, рваный ритм подхватывает меня и уносит в самый эпицентр яростного урагана.

— Наша... — выдохнул один из них мне прямо в губы, обжигая дыханием, а второй повторил это эхом где-то у основания моего позвоночника, заставляя всё тело содрогнуться в экстатическом ознобе.

В этом лесу, под безразличным светом полной луны, я перестала быть просто Кирой, девушкой из плоти и крови. Я стала частью их стаи, их коллективным дыханием, их общим пламенем, сгорающим дотла в этом безумном ритуале обладания. Ощущение границ собственного тела растворилось, сменившись чистой, незамутненной кинетикой. Я была лишь хрупким сосудом, в котором кипела и пенилась их первобытная мощь.

Ритм, который они задали, был за гранью человеческих возможностей. Когда Рейн медленно, дюйм за дюймом, выходил, давая моей измученной плоти секундную, призрачную передышку, Норд тут же заполнял образовавшееся пространство своим сокрушительным, властным напором. Это была непрерывная волна жидкого жара, лишающая даже малейшей возможности сделать полноценный вдох. Они двигались как единый механизм, как два хищника, загоняющих добычу в угол, где единственным выходом было полное подчинение.

Её тело в моих руках казалось пугающе легким и одновременно невыносимо горячим. Кира обмякла, её голова беспомощно откинулась мне на плечо, а по бледной коже шеи всё еще ползли алые дорожки от наших меток. Черт возьми, мы не планировали заходить так далеко прямо здесь, в лесу, на вонючем талом снегу, но эта ебаная луна выжгла остатки человеческих тормозов.

Позади тяжелыми шагами шел Норд. Я кожей чувствовал его ярость — глухую, давящую, смешанную с запахом озона и свежей крови. Он нес её одежду так, словно это были священные реликвии, готовый разорвать глотку любому, кто просто посмеет бросить взгляд на этот комок ткани. Мы оба были на взводе. Звери внутри всё еще скалились, требуя продолжения охоты, требуя запереть её в самом глубоком подвале и не выпускать, пока не закончится цикл.

Я смотрел на её закрытые веки и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение вперемешку с безумным желанием снова её укусить. Какого хера она вышла из дома? Мы же ясно сказали: сиди тихо, блядь. Но нет, этой женщине нужно было показать характер. А потом она побежала.

Дура. Маленькая, упрямая дура.

Она не понимала, что бежать от оборотня в полнолуние — это всё равно что махать красной тряпкой перед быком или швырять кусок сырого мяса в яму к голодным псам. Для нашего зверя бегство — это сигнал. Это приглашение. Это команда «фас». Когда она сорвалась с места, в лесу замерло всё. Молодняк, наши необстрелянные щенки, у которых гормоны и лунная дурь и так вышибали последние мозги, едва не сорвались с цепи. Я видел их тени между деревьями, слышал их сбивчивое, скулящее дыхание. Их звери бесновались, чуя запах человека, запах женщины.

Им было плевать, что на ней жирным слоем лежал наш запах — запах Альф. В эту ночь инстинкты первичны. Вид убегающей добычи стер все границы иерархии в их тупых черепушках. Если бы мы с Нордом не успели, если бы мы не появились в последний момент, эти малолетние ублюдки могли бы натворить такого, за что мне пришлось бы вырезать половину стаи.

— Она должна была знать, — прорычал Норд мне в спину. Его голос вибрировал, переходя в ультразвук. — Она спровоцировала их всех.

— Знаю, — отрезал я, сильнее прижимая Киру к себе. — Но теперь поздно читать нотации. Она получила своё. И они получили урок.

Каждый шаг по лесу отзывался во мне глухим торжеством. Теперь всё изменилось. На её шее — наши зубы. В её крови — наш жар. Она была помечена нами с обоих сторон, прошита насквозь нашей силой. Теперь любой сопляк из стаи, даже в самом глубоком лунном трансе, за версту почует: это территория Альф. Смертельная зона.

Теперь она под защитой, которой нет равных. Мы втащим её в наш мир, хочет она того или нет. И если для этого придется запереть её в доме и вытравить из неё всю человеческую осторожность — да будет так. Больше она бегать не будет. По крайней мере, не от нас.

Я чувствовал, как её пульс бьется под моей ладонью — ровный, тяжелый, теперь навсегда синхронизированный с нашими. Мы почти дошли. Дома её ждет огонь в камине, наши простыни и очень долгий разговор, когда она придет в себя. А пока... пока я просто наслаждался тяжестью её тела и тем, как сладко пахнет её кожа нашей общей победой.

Дом встретил нас теплом и непривычным, почти забытым ароматом домашнего уюта. Когда я переступил порог, неся Киру на руках, мой взгляд упал на кухонный стол. Там, аккуратно прикрытый полотенцем, стоял ужин, который она приготовила для нас перед тем, как всё полетело к чертям.

В груди что-то болезненно и сладко сжалось. Эта простая, человеческая забота — то, чего в моей жизни, полной вечной борьбы, иерархий и звериной ярости, практически не существовало. Она не обязана была этого делать, особенно после того, как мы рычали на неё всё утро. Но она сделала. Эта мысль обдала меня волной такой нежности, что зверь внутри, еще минуту назад готовый рвать глотки молодняку, вдруг притих и довольно заурчал.

Я осторожно наклонился и коснулся её губ коротким, трепетным поцелуем. Кира не проснулась, лишь едва уловимо выдохнула, уткнувшись носом в мой изгиб шеи. В этом бессознательном жесте доверия было больше силы, чем во всех наших угрозах.

— Норд, ванна, — не оборачиваясь, бросил я.

Мне не нужно было проверять — я слышал, как он уже открывает краны. Мы двигались как единый механизм. Пока я перекладывал её в ванной, стараясь не тревожить свежие отметины на плечах, Норд настраивал температуру воды. Мы вдвоем опустили её в глубокую чашу, поддерживая за плечи.

Мыли мы её молча, с какой-то сакральной тщательностью. Губка скользила по её бледной коже, смывая лесную грязь, остатки снега и капли засохшей крови. В этом не было похоти — только глубокое, почти религиозное почтение к той, кто стала нашей парой. Глядя на то, как вода стекает по её телу, я кожей чувствовал, как меняется сама атмосфера в доме. Хаос, царивший здесь годами, наконец-то уступал место гармонии, о существовании которой мы, признаться, даже не подозревали.