А потом тишина.

Варя стояла на лестнице в темноте и чувствовала что-то сложное. Смесь из нескольких вещей одновременно — и она не была уверена какая из них главная.

Ревность — да, была. Честно. Папа всегда был только её, и теперь это менялось и с этим надо было как-то жить.

Но была и другая вещь.

Она видела папу сегодня — когда он смотрел на Маргариту. Видела что-то в его лице чего не видела давно. Может никогда — она была слишком маленькой когда умерла мама. Но Татьяна иногда рассказывала. Говорила что папа раньше был другим — мягче, что ли. Более открыто, что ли. Он улыбался, не следил за каждым словом и был даже взбалмошным. Папа! Образчик сдержанности и взбалмошным. Как это выглядело?

Варя смотрела на ступеньки в темноте и думала о том, что может не всё так однозначно как ей казалось еще не так давно. Маргарита казалась ей охотницей за мужчинами. Да вообще все ее впечатление не можно было назвать однозначным: симпатия, жалость, страх, отвращение. Слишком много всего.

Она тихо вернулась к себе. Воду так и не взяла.

Легла. Закрыла глаза.

«Артём в соседней комнате», — подумала она зачем-то. “Интересно, он спит? Как заговорить с ним, чтобы объясниться, но при этом и не выглядеть жалкой. Я знатно налажала. Сеструха его мелкая такая забавная» — девушка улыбнулась, вспоминая, какой восторг видела на лице девочки, когда та попала в ее гардеробную.

И почему-то от этой мысли стало немного теплее. Кожа ее еще помнила прикосновение к жёстким рыжим кудрям на макушке Власова. И как тогда он расслабленно откинулся, позволяя эту мимоходную ласку.

Засмущавшись, девушка замотала головой, сбрасывая эти мысли, словно они имели физическую оболочку и повернулась к стенке.

От лица Риты

Проснулась от того, что кто-то тянул меня за руку.

Настойчиво. Методично. С паузами ровно в три секунды — я успела отсчитать четыре цикла прежде чем открыла глаза.

Алиска стояла у кровати в своей пижаме с зайцами, с Машей под мышкой и с видом человека у которого очень важное дело и он не понимает почему все ещё спят.

— Мама. Мама. Мама. Мама.

— Я слышу, — просипела я в подушку.

— Там собаки.

— Я знаю.

— Они меня любят.

— С кровью или без?

— Что?

— Ничего, родная. Это мама так глупо шутит. Ты рада, что тут есть собачки?

— Очень рада. Мама, они лижутся и лают, и скулят, и лапами так… — в голосе появились нотки возмущения от того, что я не разделяю масштаб события. — Я пойду к ним?

Я открыла глаза. Потолок чужой — высокий, с деревянными балками. Окно в другой стороне чем дома. Запах — не мой, не домашний. Его.

«А, да. Я у него».

— Подожди Артема или Татьяну Васильевну, — сказала я. — Сама не ходи. Либо со мной пойдешь, после завтрака.

— А она уже встала. Она пирожки делает.

— Откуда ты знаешь?

— Я уже ходила, — сообщила Алиска с невозмутимостью человека, который не видит в этом ничего особенного. — Темка еще спит. И ты долго спишь, мам! Начал взбираться на меня, чтобы окончательно растормошить.

Я приподнялась на локте. Посмотрела на дочь.

— Ты уже была внизу?

— Да. Там тепло и пахнет вкусно. И бабуля Таня дала мне печенье. Только одно, потому что скоро завтрак. — Алиска на секунду задумалась. — Мам, а мы теперь тут живём?

«Хороший вопрос».

— Нет, зайка. Мы в гостях. Сегодня вернемся домой.

— А собаки?

— Собаки останутся тут. Тут живет их хозяин.

— Дядя Игорь хозяин?

— Да, он самый.

— Жалко, — вздохнула она искренне. — Они добрые. Их зовут Зевс и Кесарь. Бабуля Таня сказала.

Я смотрела на неё — на эти серые глаза от Максима, на растрёпанные со сна волосы, на Машу которую она прижимала к себе с той серьёзностью с которой прижимают что-то очень важное — и думала о том, что моя почти четырехлетняя дочь за одну ночь успела познакомиться с питбулями, выучить их клички и получить у Татьяны печенье в обход завтрака.

«Кровь сильнее воспитания», — сказал бы отец. — “Эта лиса везде пролезет”.

— Иди умойся, — сказала я, показывая ей на дверь в ванную. — Я сейчас спущусь.

Алиска умчалась вприпрыжку. Я осталась лежать ещё минуту — просто смотрела в потолок и слушала как просыпается дом. Голос Татьяны внизу, далёкий лай собак во дворе, чьи-то шаги по коридору.

Игоря не было дома. Я безоговорочно была уверена в этом.

Я это поняла сразу — ещё когда проснулась. Его нет в доме. Та особая тишина которая бывает когда человека нет — не физически, а энергетически. Ушёл рано. Дела. Работа. Жизнь которая не останавливается.

На тумбочке лежал телефон. На экране сообщение:

«Уехал. Вернусь к ужину. Татьяна знает что нужно. — И.»

Я смотрела на эти две строчки.

«И» — как подписывается человек который не привык объясняться. Коротко, по-деловому, без лишнего. Уехал. Вернусь. Точка.

«Я думала будет хотя бы „доброе утро"».

«Нет, не думала. Не жди от него того чего он не умеет, Марго. Ты знала на что шла. Тут не будет плюшевых мишек, кафешек, заднего ряда в кино, прогулок в парке и поцелуев на закате. Не та лига. ».

Встала. Натянула его футболку которая была на мне вместо ночной рубашки — длинная, мягкая, пахнет кондиционером и едва-едва им. Посмотрела на себя в зеркало.

«Ну и вид».

Пошла умываться.

За завтраком было шумно — в том смысле что Алиска компенсировала молчание всех остальных. Она рассказывала Татьяне про садик, про то что у них там есть хомяк Степан который кусается, и про то что Зевс и Кесарь лучше чем хомяк Степан потому что не кусаются. Татьяна слушала серьёзно — кивала в нужных местах, подкладывала блинчики, делала вид что история про хомяка Степана её очень интересует.

Артём сидел напротив Вари. Они не разговаривали — но это было другое молчание, не то враждебное что было раньше. Скорее осторожное. Как когда не знаешь с чего начать и боишься начать не с того. Подростки явно чувствовали себя неловко. Но я не собиралась влезать в их отношения. Должны уже сами разобраться. Другое дело, если бы сын сам совета спросил.

Варя налила ему чай — молча, просто поставила кружку рядом. Он не поблагодарил. Но взял.

Я наблюдала за ними и думала о том, что у этих двоих впереди ещё столько всего — и хорошего и сложного — и они оба пока даже не догадываются.

«Как мы с Игорем».

— Маргарита, — окликнула Татьяна. — Ешь. Ты вчера почти ничего не съела.

— Я ела суп, а потом пасту.

— Пф, — констатировала она. — Это не считается.

— Вы считали?

— Я всегда считаю, — невозмутимо. — Привычка.

Я взяла блин.

— Татьяна Васильевна, — сказала я. — Игорь... он часто так? Уходит рано и коротко пишет?

Она посмотрела на меня — спокойно, без удивления.

— Всегда, — сказала она просто. — С тех пор как я его знаю. Игорёк не умеет по-другому. Он говорит делами, не словами. Если хочешь его понять — смотри что он делает, а не что говорит. Или не говорит. Порой бывает, что из него и пары слов не вытянешь.

Я думала об этом пока жевала блин.

«Говорит делами. Да. Мне он уже много накричал.».

— Спасибо, — сказала я Татьяне.

— За что? — удивилась она.

— За блины, — сказала я.

Она хмыкнула. Но довольно.

От лица Кардинала

Женя и Гром сидели напротив — папка на столе, кофе нетронутый, лица сосредоточенные. Я смотрел на них и думал о том, что эти двое знают меня достаточно давно чтобы понимать, сегодня будет БУМ! Я в таком настроении приехал в офис. Гром в машине даже слова не сказал, кроме доброе утро. В любой другой ситуации уже пытался бы вытащить из меня хоть что-то про Маргариту. Не поверю, если ребята не поняли, чем мы занимались в машине в лесу. Но они прекрасно понимают, что рты надо закрытыми держать, иначе можно без языка остаться.

— Что за мхатовская пауза? — поторопил.

— Итого, — сказал Женя. — Двадцать три точки по области. Сеть выстроена за два года — аккуратно, через людей на которых не подумаешь. Соседки, курьеры, мелкие торговцы, люди с физическими отклонениями, но которые могут передвигаться самостоятельно. Люба из первой главы была одной из первых. Деньги идут через три прокладки, выходят чистыми. Крытый в схеме нигде не фигурирует — только его люди, только устные договорённости.