«Почему же она без детей решила лететь? Сказала, что вернёмся мы вместе? Вопрос вхождения был не решён? Почему она согласилась?»

Я не двинулся с места. Ни на шаг. Лицо — каменное. Нельзя показывать ни единой эмоции. Не здесь. Не перед ними всеми.

Марго всё ещё смотрела на меня. В её взгляде было и торжество, и вызов, и что-то ещё — то ли предупреждение, то ли просьба не делать глупостей.

Арс убрал руку с её плеча и чуть отступил, давая ей пространство.

— Скажи им сама, — тихо, но так, что услышали первые ряды.

Марго сделала полшага вперёд. Голос её звучал ровно, без дрожи:

— Я, Маргарита Власова, дочь Арсения Петровича Черняева, клянусь соблюдать законы системы, не предавать своих и не использовать кровь против крови. Всё, что я буду делать, я буду делать во благо семьи и общего дела. Слово даю.

Зал ответил тяжёлым, одобрительным молчанием. Кто-то кивнул. Кто-то тихо проговорил: «Правильно».

Но не все.

Из третьего ряда, где сидел грузный мужчина лет пятидесяти с красным лицом, вдруг раздался полупьяный смешок и громкий шёпот, который услышали многие:

— Женщине место за спиной мужчины, а не на сцене рядом с Арсом… Что она может наделать?

Марго даже не повернула головы в его сторону. Рука её молниеносно скользнула в вырез платья у лифа, и в следующую секунду что-то блеснуло в воздухе.

Тонкий стилет с чёрной рукоятью вонзился мужчине точно в левое плечо — не глубоко, но достаточно, чтобы тот взвыл и схватился за рану. Кровь мгновенно пропитала белую рубашку.

В зале повисла звенящая тишина.

Марго спокойно убрала руку обратно за спину и произнесла холодно, почти скучающе:

— У кого-то ещё есть мнение по поводу моего места?

Никто не ответил.

Арс коротко рассмеялся — низко, одобрительно — и хлопнул в ладоши один раз.

— Вот и славно. Значит, поняли друг друга. Всё, братья. Дела закончены. Отдыхаем. Музыку громче. И чтобы сегодня больше никаких крыс и никаких глупых разговоров.

Он кивнул Марго, давая понять, что она может спуститься, и первым сошёл со сцены.

Зал постепенно ожил. Загремела музыка — тяжёлая, страстная, с гитарными переборами. Люди потянулись к столам, к бару, кто-то уже выходил на свободное пространство в центре зала.

Я всё ещё стоял на том же месте.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Шок медленно отступал, оставляя после себя тяжёлую, ноющую боль.

Дочь Арса.

Моя Марго — дочь Арса Черного.

«В делах у её отца была другая фамилия. Фейк?!»

И она только что публично дала клятву системе.

Гром подошёл сбоку, тихо, почти не шевеля губами:

— Ты в порядке?

«Как он сюда пробрался?»

— Нет, — честно ответил я, не отрывая глаз от Марго, которая уже спускалась со сцены. — Совсем не в порядке.

— Друг, я сам в ахуе. Но Зиг не дам, и не проси.

— Не буду.

Она шла прямо сквозь толпу, и люди расступались перед ней. Изумрудное платье переливалось при каждом шаге. Когда она проходила мимо меня, наши взгляды снова встретились — на долю секунды.

Я не улыбнулся. Не кивнул. Просто смотрел.

Позже. Я дам ей шанс — она говорила, что ответит на все вопросы вечером. Уже вечер!

А пока я просто стоял и пытался понять, как теперь жить с тем, что женщина, которую я уже не могу отпустить, оказалась самой опасной партией во всей этой игре.

В зале играла «Лето» Вивальди — та самая часть, которую все называют «Гроза». Где-то там Арс Чёрный пил коньяк и был доволен собой. А где-то в Екатеринбурге Артём спал под тихую музыку, Варвара болтала с подругой по телефону на балконе, Алиска обнимала Машу и рассказывала ей сказку про папу, который уехал далеко-далеко, на облачко, как сказала бабулечка Таня. Сама Татьяна убирала со стола после ужина и смахивала набегающие слёзы, вспоминая мужа и сына.

Глава 34: Красиво

От лица Кардинала

Зал давно перестал быть залом суда — теперь это был просто банкет, шумный, потный, перегруженный светом и чужими голосами, и я стоял у колонны с бокалом, который не трогал уже минут двадцать, а следил за ней поверх плеч танцующих.

Она стояла у бара, всё в том же изумрудном платье, которое ей так шло. Марго отвечала кому-то коротко, вежливо, с той дежурной улыбкой, которую я уже научился отличать от настоящей — настоящая у неё чуть кривее, чуть больше слева, и глаза при ней щурятся сильнее. Сейчас глаза не щурились.

Мужчина рядом с ней — молодой ещё, лет тридцати пяти, из тех, кого сегодня представляли как «нового человека Лестных», — наклонился ближе, чем позволяло приличие. Он сказал что-то, засмеялся собственной шутке. Марго же поморщилась едва заметно и отвернулась от него. Отступила на полшага. Он тут же сократил дистанцию обратно.

Что-то в груди у меня натянулось, как струна на грани обрыва.

«Он не понимает, куда лезет. Или просто дурак. Дуракам закон не писан».

Второй подошёл со стороны — постарше, седой, из пермских, — тоже задержал взгляд там, где задерживать не следовало, и я почувствовал, как челюсть свело так, что заболели зубы.

«Обступили хищники. Словно лань на забиве. И будут смотреть, пока я не покажу им, что смотреть нельзя».

Поставил бокал на поднос проходящего официанта, не глядя. Пошёл через зал — не быстро, уверенно настолько, чтобы никто не подумал, что я тороплюсь, потому что торопиться здесь, где каждый жест читается как признание, было бы ошибкой похуже открытой ревности.

Она увидела меня раньше, чем я подошёл. Вздохнула… С облегчением?

— Потанцуем, — утвердительно бросил и взял за руку.

Маргарита ухватилась за меня, как за спасательный круг.

Молодой из Лестных начал было что-то вякать, но я только окинул его оценивающим взглядом и он заткнулся. Такие вещи здесь понимают быстро, если хотят дожить до утра.

Оркестр как раз доигрывал что-то медленное, никакое, и я поймал взгляд дирижёра — коротко, одним движением бровей дал знак. Он понял. Через восемь тактов музыка сломалась резко, ушла в минор, в тот характерный рваный ритм, от которого весь зал моментально притих и обернулся.

Танго.

Я вывел её в центр. Нас достаточно быстро окружили парочки, но близко не подходили, заведя свои “разговоры о страсти”.

От лица Марго

Его рука легла мне на поясницу. Не мягко, а крепко и требовательно, так, что позвоночник сам собой выпрямился, а бёдра развернулись навстречу его корпусу ещё до того, как я успела подумать, хочу этого или нет.

«Вот так вот. Без спроса. Как обычно».

— Ты хоть умеешь? — прошипела я, стараясь уколоть, хотя сердце уже колотилось где-то в горле.

— Учился, — коротко бросил он и повёл меня в первую фигуру так резко, что я едва не потеряла равновесие, но его руки держали крепко, вели уверенно, будто знали каждый мой следующий шаг на полсекунды раньше меня самой.

Зал расступился и перестал существовать, растворился в фоновом шуме, в котором осталась только эта музыка, рваная, страстная, и его тело, прижатое к моему через тонкий шёлк платья, и жар, идущий от него волнами, несмотря на то, что мы едва начали двигаться. Люди стали размытыми и незнакомыми.

— Когда ты собиралась мне сказать? — прорычал Игорь тихо, у самого уха, в момент, когда развернул меня спиной к себе, а потом резко притянул обратно лицом к лицу.

«Началось».

— Сказать что? — я улыбнулась и от этого сделалось ещё труднее держать лицо ровным.

— Не играй со мной.

— Я не играю, — соврала я легко, без запинки, и качнула бёдрами в такт следующей фигуре, ощущая, как его пальцы на моей спине на долю секунды сжали платье.

“Палишься, Игорек. Палишься!”

Его нога скользнула между моих — быстро, технично, идеально по рисунку танца, и при этом настолько интимно, что дыхание сбилось само, без всякого моего участия. Тут же вспомнилось, что он вытворял со мной за колонной часом ранее.

— Ты остаёшься здесь? — спросил недовольно.