Резкий разворот. Его рука на моей талии, моя щека почти у его плеча.

— Как вернёмся — заберу детей, — сказала я в его пиджак, вдыхая запах табака и чего-то тёплого, обжитого, что я уже давно перестала называть просто одеколоном. — Не переживай. На тебя их не скину.

— Я не про детей спрашивал.

— Знаю.

Он замер на долю секунды — почти незаметно, только тому, кто чувствует каждое движение его тела так же остро, как я, — и снова повёл дальше, жёстче, требовательнее, будто хотел через музыку и близость вытрясти из меня физически то, что я не собиралась говорить.

— Твой отец знал про нас раньше меня? — Голос стал ниже, тише, и в нём появилось что-то похожее на настоящую боль, спрятанную за холодным контролем.

«Вот это уже не игра. Это правда болит».

Я не ответила сразу. Вместо этого позволила себе прижаться чуть сильнее, чем требовала фигура, — грудью к его груди, бедром к его бедру, — почувствовала, как он на выдохе едва слышно застонал, а рука на моей спине спустилась чуть ниже, туда, где уже граничило с неприличием на глазах у полусотни свидетелей.

— Марго.

— Что, — прошептала я, почти касаясь губами его подбородка.

— Тело твоё врёт мне меньше, чем язык.

— Мое тело вообще не умеет врать, — сказала я честно, потому что это была единственная честная вещь, которую я могла себе позволить в этот момент, и почувствовала, как у него на скулах дрогнули желваки.

Мы развернулись ещё раз — резко, синхронно, будто танцевали так уже сто лет, а не первый раз в жизни, — и на секунду весь зал качнулся перед глазами: свет люстр, лица, драгоценности, чьи-то восхищённые взгляды, брошенные в нашу сторону, и среди них отец. Он наблюдал издалека с тем самым довольным выражением, которое у него бывает, когда всё складывается, как ему надо.

«Смотри, папа. Смотри, как твой план разваливается прямо у тебя на глазах, потому что я не собираюсь плясать под чужую дудку. Я не змея, а вы не мои заклинатели».

— Ты дашь мне ответ сегодня? — спросил Игорь. Почти умоляюще, хотя из его уст такие интонации казались неестественными.

— Сегодня — нет, — сказала я и на последнем аккорде позволила ему прогнуть меня назад, в глубоком, эффектном финальном движении, так что волосы почти коснулись пола, а его лицо оказалось прямо над моим. Зелёные глаза на расстоянии дыхания.

Музыка остановилась.

Он выпрямил меня медленно, аккуратно, будто хрупкую вещь, хотя во взгляде его в этот момент не было ничего хрупкого. Только тяжёлое, сдержанное разочарование, смешанное с чем-то похожим на уважение.

— Понял, — сказал он тихо. — Ты не отвечаешь. Это тоже ответ.

Отпустил мою руку. Коротко кивнул. Скорее самому себе, будто закрывал какой-то внутренний вопрос. И пошёл прочь через зал, спокойно, ни разу не оглянувшись.

Я стояла посреди танцпола, чувствуя, как под шёлком платья колотится сердце, и думала о том, что он ушёл красиво. По-настоящему красиво — не обиженным мальчишкой, не побеждённым, а человеком, который получил всё, что хотел получить сегодня, просто это «всё» оказалось неопределённостью, и он унёс её с собой так же достойно, как унёс бы победу.

«Даже это ты умеешь делать красиво, Кардинал».

Екатеринбург встретил снегом, который уже не собирался лежать долго. Мокрая, тяжёлая, оседающая грязными кучами вдоль дорог замерзшая вода больше пестрела мусором, чем яркими льдинками.

Едва прилетев сюда, после скандала с отцом, который хотел меня выдать, как породистую лошадь на случку, я получила лаконичный звонок от Громова, что мои дети у меня дома. Туда и направилась на своей машине, которую к аэропорту пригнал человек отца. Он и остался при мне. За руль села сама. Благо — профи, вопросов не задавал.

Квартира встретила запахом свежей краски, который всё никак не выветривался, и дочериным восторженным визгом. Едва я вошла, находящиеся там два незнакомых мне телохранителя ретировались.

“Хоть детей одних не оставил и на том спасибо”.

Артём молчал два дня подряд, а на третий спросил, буднично, будто и не важно вовсе:

— Ты насовсем вернулась или мы к деду уезжаем?

— Насовсем, — сказала я, и он кивнул, отвернулся к окну, но плечи у него чуть расслабились — так, как расслабляются у человека, который держал внутри что-то тяжёлое и наконец позволил себе выдохнуть. — Я пока не представляю обстоятельств, сынок, при которых я бы вернулась в столицу. Наша жизнь здесь.

Мы жили обычной жизнью, насколько это слово вообще применимо после всего. Садик, школа, ужины. Игорь не искал меня, не выходил на контакт и я тоже ему не звонила. Мне надо было разобраться в себе, наладить жизнь и хоть немного выйти из стрессового состояния. Хотя бы начать нормально спать.

От лица Кардинала

Женя ошибся.

Впервые за три года ошибся серьёзно: перепутал две цифры в отчёте по движению фирмы-прокладки, которую мы вели уже месяц, и разница составила недостаточно, чтобы обрушить всю схему, но достаточно, чтобы я час орал на него в кабинете так, что даже Гром счёл нужным заглянуть и молча встать в дверях, будто напоминая, что перегибать палку тоже вредно.

— Всё, — сказал я, когда Женя вышел, белый, с трясущимися руками. — Хватит.

— Хватит чего? — уточнил Гром, закрывая за собой дверь.

— Ищи второго аналитика. Я же говорил ещё зимой, что нагрузка растёт, область большая, дел прорва, а Женя один физически не тянет.

— Босс, может ее вызвонить? — неуверенно

— Знаю, что ты хочешь сказать. Не начинай.

Он замолчал. Я сел за стол, потёр лицо ладонями — устал так, как не уставал давно, той усталостью, которая копится от постоянного, изматывающего ожидания ответа, который никак не приходит.

«Три недели. Три недели молчания под видом заботы. Три недели, за которые я успел сорваться на всех, кроме единственного человека, на которого действительно хочется сорваться».

— Найди, — повторил я. — Быстро. Хоть кого-то, кто разгрузит Женю, пока он вообще не сломался под моим руководством.

— Понял, — сказал Гром и вышел.

Я остался один. Смотрел в окно на серый апрельский город, на первую по-настоящему зелёную дымку на деревьях вдоль проспекта, и думал о том, что, наверное, зря я её отпустил тогда так легко, без ультиматума, без давления, — может, стоило дожать, потребовать ответа сразу. Или просто взвалить на плечо и унести.

«Да, как варвар добычу. Но она не безвольная добыча, а я уж точно не варвар. Она бы возненавидела меня за это. А сейчас хотя бы не ненавидит. Просто молчит».

Разница, как оказалось, не такая уж большая.

Спустя два дня

Гром постучал в дверь кабинета без предупреждения — редкость для него, обычно заходит сразу. Значит, не один.

— Есть кандидат, — сказал он. — По рекомендации.

— От кого рекомендация? — спросил я, не отрываясь от документов, раздражённый уже самим фактом того, что придётся сейчас тратить время на собеседование, когда голова забита совершенно другим.

— От очень важных господ, — сказал Гром, и в его голосе прозвучало что-то, чего я не успел распознать.

— Я их знаю?

— Даже лично.

— Зови, — бросил я, всё ещё глядя в бумаги.

Дверь открылась.

Я поднял голову механически, без особого интереса, готовясь увидеть очередного нервного кандидата в костюме не по размеру.

В дверях стояла она.

Не в изумрудном шёлке, не при полном параде, как на сходке, — простые чёрные брюки, тонкий свитер, волосы собраны в низкий хвост, лицо спокойное, деловое, без единого намёка на кокетство, будто последних трёх недель молчания и не было вовсе.

— Добрый день, — сказала она безлико, как говорят на собеседовании. — Я по вакансии второго аналитика. Слышала, вам нужен человек, который разбирается в конкурентной среде и умеет держать язык за зубами.

Я молчал. Бумаги в руках так и остались бумагами, а мир вокруг них на секунду перестал существовать.