— Слушаю.

— Маргоша. — Голос ровный, деловой, но с той особой, едва уловимой теплотой, что появлялась у него только в разговорах со мной. — Как первый день?

— Откуда ты знаешь, что у меня первый рабочий день в офисе?

— Смешно, — сказал он без тени смущения, и я не стала уточнять. — Раз уж звоню, заодно доложу. Проверил, как ты просила. Селиванова забрали в Рязань, Калаш держит его при себе. Живёт тихо, под присмотром, носа никуда не высовывает.

Что-то внутри отпустило. Тревога, которую я даже не признавала до конца, пока не услышала эти слова?

— Спасибо, пап.

— Не благодари. — Пауза, короткая, но достаточная, чтобы я насторожилась. — Только имей в виду, дочка. Такие, как он, редко умеют жить тихо долго. Рано или поздно захочет напомнить о себе. Не сейчас, может, не через год. Но будь готова.

— Буду, — сказала я, и сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало.

— Умница. Как первый день, спрашиваю. Начальник тебя не заболтал ещё?

— Нет, мне кажется, он меня почему-то смущается. Уже освоилась. — Я посмотрела через стекло на его сосредоточенный затылок. — Отчёты у него правда были запущены. Хорошо, что вовремя добавили руки.

— То-то же. Тебе это как раз и нужно — выйти из дома и зоны комфорта.

— Я давно вышла из этой зоны. Меня вытолкнули.

— Целую внуков. И себя береги.

Отключился, не дожидаясь ответа, как всегда.

Я вернулась на рабочее место, ещё чувствуя лёгкое, приятное послевкусие разговора, и подумала, что спокойствие, которое я сейчас чувствую, возможно, лишь временная передышка перед следующим витком.

«Ну и пусть. Сейчас у меня есть это. И этого достаточно».

Пока в Екатеринбурге был разгар обычного, ничем не примечательного рабочего дня, в другом городе, в кабинете, пропахшем дорогим табаком и старой кожей того особого сорта, что появляется только через годы, а не покупается ни за какие деньги, разговор о Свердловской области как раз начинался.

За окном уже вечерело, здесь, на несколько часовых поясов восточнее, день кончался раньше, чем на Урале, и город внизу уже зажигал огни, рассыпавшиеся по горизонту сотнями жёлтых и белых точек.

Человек у окна затушил сигару в тяжёлой хрустальной пепельнице, наблюдая, как последний завиток дыма растворяется под потолком.

— Свердловская область слишком чистая последнее время, — сказал он, не поворачивая головы. — Крытого убрали, астраханский канал встал. Второй месяц ни грамма не проходит через территорию.

— Может, просто аккуратно работают, — отозвался второй, стоявший у бара. Лёд звякнул о толстое стекло стакана, он наливал себе что-то тёмное неторопливо, будто вопрос его вообще не касался.

— Аккуратно это когда идёт, но незаметно, а тут вообще ничего не идёт. Это уже не аккуратность, это стена.

Третий голос донёсся откуда-то из глубины комнаты, куда не доставал свет настольной лампы, тихий и почти ленивый:

— Кардиналов слишком много на себя берёт последнее время. Общак держит под личным контролем, территорию тоже, женщину себе нашёл непростую, говорят, дочь Черняева. Может, для регионального это уже слишком крепкая хватка.

— Хочешь сказать, ему пора на покой?

— Хочу сказать, что растущий парень с крепкой хваткой рано или поздно становится либо надёжным союзником, либо серьёзной проблемой. Третьего не бывает.

Мужчина у окна помолчал, глядя, как под лампой тают последние остатки дыма.

— Пошлите кого-нибудь. Пусть просто посмотрит, не трогая пока ничего. Если территория действительно настолько чиста, стоит попросить долю. А если нет...

Он не договорил, и никто не стал уточнять, что имелось в виду. В этой комнате такие фразы никогда не заканчивали до конца, потому что все и так понимали, чем заканчиваются подобные разговоры.

Лёд снова звякнул о стекло где-то у бара.

За окном город продолжал зажигать огни, и где-то среди них, в тысячах километров отсюда, женщина по имени Маргарита Власова как раз закрывала ноутбук после первого рабочего дня, ещё не зная, что где-то далеко, в кабинете, пахнущем дорогим табаком, только что было произнесено её новое имя — как строчка в чужом расчёте, а не как часть её собственной жизни.