Молчала секунду. Две. Смотрела в стену перед собой.

— Маргарита Арсеньевна, — начала она. Наконец повернулась. Посмотрела на меня прямо, с тем усилием, которое требуется, когда говоришь что-то трудное и понимаешь, что трудное. Приходится буквально выдавливать это из горла с усилием. Голубые глаза серьёзные, немного виноватые. — Я хотела... Я должна была раньше сказать. То, что я говорила вам. Те слова. Это было... Я не имела права так. Это было грубо и несправедливо и... — она запнулась, сглотнула. — Я прошу прощения. Мне тогда было очень плохо. Я ревновала папу.

Я смотрела на неё.

«Шестнадцать лет. Отец — единственное, что есть. И вдруг появляется чужая рыжая тётка, и всё начинает меняться».

— Варя… — сказала я.

— Я знаю, что поздно, — перебила она быстро, как будто боялась, что её остановят. — И знаю, что в торговом центре вы помогли мне несмотря ни на что. Хотя я была такой... такой дурой. Но я хочу, чтобы вы знали — я понимаю. Что вы не за деньгами. Что вы не... — она замолчала, подбирая слова.

— Что я не корыстная шлюха? — подсказала я тихо самые сложные слова.

Она зажмурилась, щёки стали красными.

— Да, — прошептала.

Я помолчала секунду.

«А ведь сейчас она была бы права. Если бы знала. В машине, в лесу, на адреналине, через чуть больше, чем месяц после смерти мужа — с её отцом. Это именно то, в чём она меня обвиняла. Слово в слово».

Что-то кольнуло внутри — острое, неприятное. Не стыд — сложнее. Что-то среднее между стыдом и растерянностью и ещё чем-то, чему я пока не знала названия.

— Варя, — сказала я. — Ты не обязана была этого говорить.

— Обязана, — она покачала головой. — Папа меня так воспитал. Если сделала что-то плохое — признай и исправь. — Пауза. — Я долго тянула. Это нехорошо.

— Ты сказала, я тебя услышала. Понимаю, почему ты так себя повела тогда. И в твоем случае это было оправдано. Я не злюсь.

Она смотрела на меня — с облегчением, но ещё с чем-то. Вопросом, который она не задавала вслух.

«Не спрашивай», — попросила я мысленно. — «Пожалуйста, не спрашивай ничего про меня и твоего отца. Я сама ещё не знаю, что это такое и как это называется и будет ли это вообще чем-то».

Она не спросила.

— Вот комната, — сказала она, открыв дверь.

— Спасибо, — еще раз сказала я.

Она уже уходила — по коридору, к своей комнате — когда я окликнула:

— Варя.

Обернулась.

— Ты бы тоже так сделала, — сказала я. — Тогда в магазине. На моём месте — ты бы тоже не прошла мимо.

Она смотрела на меня секунду.

— Не знаю, — сказала честно.

— Я знаю, — сказала я.

Что-то в её лице чуть смягчилось — совсем немного, едва заметно. Она кивнула. Ушла.

Я зашла в ванную, закрыла дверь. Включила воду — горячую, сразу на максимум — и стояла, слушая, как наполняется паром душевая кабина, и думала о том, что Варя только что извинилась передо мной... А я стояла и принимала эти извинения с колготками в клочья и засохшей спермой ее отца на бедре.

“Ирония”, — подумала я. — «Это называется жизненная ирония, Марго».

Встала под горячую воду. Засмеялась — тихо, себе под нос. Даже немного истерично, нервно. Даже слезы выступили.

Мы сели за стол — я, Игорь, Артём, который пристроился сбоку с видом человека, который просто мимо проходил. Варвара рядом с ним. Татьяна носила тарелки, хлеб, чай. Из комнаты наверху тихо — Алиска спала, намотавшись за вечер. Я заглядывала к ней перед тем, как спуститься вниз. Когда я вышла из ванной комнаты, замотанная в полотенце, на кровати меня уже ждала одежда Игоря. Явно чистая, но даже через кондиционер для белья пробивался дикий запах хозяина. Мне не нужно больше оправдание для того, чтобы пахнуть Игорем.

Ели молча. Огонь в камине. Снег за окном — тихий, последний.

Я смотрела на этот стол — на Артёма рядом с Варей, на Игоря напротив, на Татьяну, которая хлопотала вокруг как будто так было всегда — и думала о том, что несколько часов назад не знала, доживу ли до утра. А сейчас ем суп в доме человека, которого боялась назвать своим даже мысленно.

Татьяна поставила передо мной чай — и тихо, не глядя, положила рядом упаковку колготок. Шестьдесят ден, чёрные, мой размер.

Я уставилась на неё.

Она невозмутимо ушла на кухню.

Игорь смотрел в тарелку. Но плечи у него чуть дёрнулись.

— Ты знал, — прошипела я тихо.

— Это абсолютно и полностью ее жест, — сказал он абсолютно ровно.

— Врёшь.

— Исключено. Ты просто не знаешь маму Таню.

— Маргарита Арсеньевна. Это правда, — улыбнулась Варвара, и я заметила, как на ее лице завис взгляд сына. Сама на миг зажмурилась и тяжело сглотнула.

“Это же надо было так попасть!? Чтобы оба вот так слету втрескались в этих Кардиналовых.”

— Татьяна она такая, — продолжила девушка, — гиперзаботливая и закомфортит так, что сам не поймешь, как оказался в плед завернутым.

Артём сместил на меня взгляд и посмотрел на нас по очереди — на меня, на Игоря, молча. Потом опустил взгляд в тарелку и тоже как будто чуть дёрнул плечом.

«Господи», — подумала я, глядя на склоненные макушки. — «Они так похожи». В моих мыслях произошла чудовищная рокировка. Образ Максима, который всегда меня преследовал, когда я смотрела на сына, стал замыливаться.

Рука дрогнула, и я уронила ложку. Оба мужчины над столом подняли головы и посмотрели на меня одинаковыми изумрудными глазами. Только одни с тревогой, а другие с вопросом.

“С этим надо что-то делать!”

Глава 30: Не специально

От лица Риты

После ужина Артём ушёл к себе сам — без слов, просто встал, кивнул всем сразу и закрыл дверь. Варя следом, пожелав спокойной ночи: аккуратно, чуть скованно, но уже без той деревянной напряжённости что была на лестнице.

Татьяна убрала со стола, вымыла посуду — отказалась от любой помощи категорически — и тоже растворилась где-то в глубине дома с той тихой деликатностью которая у неё всегда выглядит абсолютно естественно.

Мы остались вдвоём у догорающего камина.

Я сидела в кресле, ноги подтянула под себя. Его штаны были велики, пришлось закатать до колена, и всё равно ткань собиралась складками вокруг щиколоток. Зато мягкие: такая мягкость бывает у вещей которые стирали много раз, которые уже стали частью чьей-то жизни. Пахли кондиционером и едва-едва им. И это пробуждало особые чувства.

Кружка грела ладони — большая, тяжёлая, керамическая, из тех что практически бессмертны и не остывают быстро. Чай был крепкий, чуть терпкий, с чем-то травяным — Татьяна добавила что-то своё, не спрашивая. Только вскользь бросила, что мне надо немного расслабиться. И я подсознательно все ждала усыпляющего эффекта. Так чтобы брык в один миг и о всех делах я подумаю завтра.

Огонь в камине догорал — не ярко уже, ровно, с тем сухим потрескиванием которое само по себе умиротворяет, даже если внутри всё ещё не очень спокойно.

Я смотрела на угли и думала о том, что мне хорошо. Вот прямо сейчас — тихо, тепло, кружка греет, штаны Игоря мягкие, и он сам сидит напротив и тоже комфортно молчит, без давления или напряга.

«Осторожно, Марго. Ты привыкаешь».

Все еще непривычно было видеть его в спортивных штанах и в футболке. Короткие рукава открывали крепкие, накачанные руки. Он не был крепким или массивным сам по себе. Кардиналов относился к той породе мужчин, которые больше выглядят как хлесткий и гибкий, чем большой и мощный. Но одного его взгляда, молчаливого присутствия в комнате было достаточно, чтобы попасть под энергетику этого явного хищника. Вот сейчас сидит в кресле, с виду расслаблен, лениво перекатывает между пальцев пузатый снифтер с коньяком, но смотрит так, что бедра поневоле сжимаются. Несмотря на полное удовлетворение недавней близостью с ним, пусть и поспешной, эмоциональной, но полностью опустошающей, я снова хотела еще. И что странно, мне уже не было стыдно думать об этом. Неужели я так быстро приняла его? Или это он просто в своей манере вошел без стука, с ноги в мой микромир.