— Значит, и Ольга.

— Что Ольга? — сделал вид, что не понимает? Правда?

— Игорь, в этой квартире проще держать периметр? — покачиваю стволом, все еще глядя в окно.

“Я сейчас с ним разговариваю как жена? Уже с предъявой? Нет, как глупая и наивная дура, которой только что мозг прочистили через одно место.”

— Проще, — выдохнул он, уже не скрывая, что все понял.

“Да, мой хороший, я прекрасно знаю, что ты не дурачок. Дурачок на таком месте долго не прожил бы. Да и не попал бы на него”.

— Теперь-то все закончилось? — прошептала, наконец взглянув на него.

— Я надеюсь, что все только началось, — с намеком отрубил.

“Посмотрим сначала на Таню”

Снова отвернулась к окну.

«Мои дети у него дома. Мы едем к нему домой. Артём не спит — я знаю точно, он никогда не спит, когда за меня волнуется. А мой внешний вид так и кричит, что таскало меня знатно по промзоне… Этим можно и прикрыться. Главное, смыть с себя запах Игоря. Нет ни одной логический причины, почему я должна пахнуть своим спасателем».

— Игорь.

— Да.

— Как мы войдём?

Он снова повернул голову. Посмотрел на меня — и в зелёных глазах мелькнуло то самое, едва заметное.

— Ногами, — сказал он.

— Смешно, — сказала я. — Правда смешно.

— Марго, — сказал он тихо. Просто так. Как будто попробовал на вкус ещё раз. — Ты едешь ко мне домой. Твой вид вообще не имеет значения в данный момент, поверь.

Я ничего не ответила.

Но что-то внутри снова откликнулось — тихо, тепло, неотвязно.

«Вот так это и называется», — подумала я. — «Даже если пока нельзя называть».

Огни города появились впереди — сначала редкие, потом плотнее. Лес кончился. Дорога расширилась, пошли первые дома, фонари, мокрый асфальт блестит.

Мы выехали из темноты.

Дом светился всеми окнами — я увидела его ещё с дороги, через сосны. Двухэтажный, с деревянными балками на фасаде, тёплый свет в каждом окне. Не казённая квартира на Ленинградской — настоящий дом, живой, обитаемый.

«Мои дети там. А ещё там Варвара и некая Татьяна. Может, забрать своих и сразу сбежать?».

Машина остановилась у ворот. Охранник посторонился. Собаки почуяли нас раньше, чем мы вышли — слышала, как загремели когтями по дорожке с той стороны ограды и начали лаять.

Вышла из машины — мартовский воздух ударил в лицо, пахнул соснами и мокрым снегом. Страшные бойцовские собаки были на поводках, и их держал мужчина, который был значительно крупнее Игоря в габаритах, но я шарахнулась обратно к машине.

— Дай им себя понюхать, это важно, — сказал Кардинал, и тот, кто держал их на поводках, рявкнул: «Взять запах, свой человек!»

«Хорошие собаки?».

Мокрые носы начали тыкаться в мою дрожащую, протянутую руку.

Дверь открылась раньше, чем мы дошли до крыльца.

Артём стоял в проёме — в джинсах и толстовке, с телефоном в руке, которым явно не пользовался, просто держал. Сзади выглядывала растерянная Варвара. Сын смотрел на меня — изучающе, серьёзно, сверху вниз — и я видела, как он оглядывает меня целиком. Скомканное платье. Волосы. Выражение лица.

В этот момент я крайне остро ощутила стыд за то, что таки не вытерла свои бёдра ещё в машине. Ничего не видно, конечно, всё уже подсохло корочкой. Но всё же я знала, и Игорь знал. Этого достаточно.

Увидела, как взгляд Темы изменился. Не осуждение — что-то взрослее. Принятие, что ли. Игорь мягко, но уверенно взял меня за локоть. Я и не заметила, что замерла, смотря на детей. Даже не чувствовала холода.

— Привет, — сказала я.

— Привет, — сказал Артём. — Ты как?

— Всё хорошо. Я пострадала только морально.

— Точно?

— Всё хорошо, правда. Надо только привести себя в порядок.

— Ладно, — выдохнул он. — Заходите. Там Алиска питбулей чуть не усыновила, еле Татьяна отбила. Мелкая спит уже.

Поднялась на крыльцо. Обняла его — крепко, быстро — сын успел обнять в ответ, прежде чем я отстранилась. Прижался лбом к моему виску на секунду — как делал маленьким, когда боялся, но не хотел показывать.

— Всё хорошо, — сказала я тихо. — Правда-правда.

Он кивнул. Выпрямился. Покосился на Игоря за моей спиной — снова этот мужской обмен взглядами без слов — и посторонился, пропуская нас внутрь.

В доме пахло пирожками и живым огнём.

Из кухни вышла женщина — невысокая, плотная, с добрым круглым лицом и совершенно седыми волосами, убранными в аккуратный пучок. Лет шестидесяти пяти, может чуть больше — возраст у неё был такой, когда уже перестаёшь считать. Руки в муке, передник с петушками, и взгляд — живой, острый, такой, которым смотрят люди, привыкшие сразу понимать, что к чему.

Она меня оглядела — быстро, с ног до головы — скомканное платье, волосы, выражение лица. Отметила, как владелец дома всё ещё придерживает меня за руку. И я увидела, как у неё в глазах что-то промелькнуло — понимание, тёплое и без осуждения. Потому что, вернув взгляд к моему лицу, она мягко улыбнулась.

— Мам Тань, — сказал Игорь негромко. — Это Маргарита.

— Маргарита, — повторила она — не вопросом, а как будто примеряла. — Рита?

— Рита, — кивнула я.

— Марго, — припечатал Игорь, и женщина в ответ, засмеявшись, кивнула.

— Татьяна Васильевна, — она вытерла руку о передник и протянула мне — сухую, тёплую, крепкую ладонь человека, который не чурался работы. — Живу здесь давно. Считай, отвечаю за хозяйство во всех смыслах.

— Очень приятно, — сказала я. И это было правдой — она производила впечатление человека, рядом с которым сразу становится немного спокойнее. И заметила, как с души скатился огромный булыжник. Эфемерная молодка Танюша в моих мыслях, с гибкой фигурой гимнастки и блондинистой гривой, резко приобрела в весе, возрасте и седине, став Татьяной Васильевной.

— Живая, — сказала она, снова окинув меня взглядом. Не вопрос — констатация.

— Живая, — подтвердила я. — Что со мной станется? Меня дети ждут.

— И то верно. Слова не женщины, но матери. Голодные?

— Татьяна...

— Да кого я спрашиваю, — решила она за нас с той невозмутимостью, которая бывает только у людей, которые давно перестали спрашивать разрешения делать добро. — Садись за стол. И ты тоже, — это уже Игорю, — и не смей говорить, что не хочешь.

Игорь не стал говорить, что не хочет.

— Мне бы в душ сначала, — пробормотала я.

— Варюша, покажи нашей гостье, куда, где и что. Тема, помоги мне с посудой. А ты, Игорек, наверное, тоже приведи себя в порядок.

Раздав указания, женщина ретировалась на кухню.

Девушка уже ждала меня у подножья лестницы. Мельком взглянув на сына, я увидела, что он спокойно пошел за Татьяной.

Варя шла впереди по лестнице — прямая спина, руки вдоль тела, каждый шаг аккуратный и немного деревянный. Так ходят люди, которые очень стараются выглядеть непринуждённо и именно поэтому выглядят наоборот.

Я поднималась следом и думала о том, что ещё несколько месяцев назад эта девочка кричала на меня в коридоре квартиры её отца. «Шлюха». «Хотите залезть в папин кошелёк и постель». Громко, с надрывом, со слезами — как умеют только в шестнадцать лет, когда всё чувствуешь на полную мощность и тормоза ещё не выросли. Только хард-кор.

Тогда мне было больно.

Сейчас — странно. Потому что она была права. Не тогда — сейчас. Я действительно сплю с её отцом. Буквально только что. В машине, в лесу.

«Она не знает. А если и узнает, то не сегодня».

— Здесь гостевая комната, там есть уборная, ванная, — сказала Варя, остановившись у двери на втором этаже. — Полотенца в шкафу слева. Там всё есть — шампунь, гель. Татьяна следит, чтобы в гостевой всегда было. Я могу предложить вам папину футболку и штаны спортивные. Мои вещи вам будут сильно малы.

— Спасибо большое, — сказала я. — Папина одежда тоже сойдет.

“А может, не надо было соглашаться? Это не выглядело подозрительно? А что мне, в рванье ходить? Платье спасет только химчистка”.

Она кивнула. Сделала шаг в сторону — уходить — и остановилась.