— Те деньги, из-за которых ты нагадил на моей земле? — я снова подошел к сумке. Статус кво постепенно менялся, несмотря на видимый перевес сил в его сторону. — Грязно работаешь, — пауза, — рязанский Слон.

— Работа была чистой, пока Сашка не решил, что самый умный, — он, казалось бы, никак не отреагировал на мои действия с Ритой. Весьма самонадеянно с его стороны.

— Ну так его же ты нанял, значит и ответ за него тоже ты несешь.

— Он за себя уже ответил. Кардинал, отдай деньги! Они на верхушку пойдут. Я о тебе слышал, ты же толковый мужик, — вот и сменился окончательно статус кво. Он понял, что несмотря на то, что я якобы один, перевес будет у меня.

Видно, что финансист. Не закалялся он в стычках.

Я стоял в трех небольших шагах от Риты, которая — умница девочка, — стояла молча и даже не шевелилась, сжимая свой макаров в руках. Немного левее от меня сосредоточенный Слон. Сзади двое, справа один, за Слоном один и за спиной Риты один. Двое из них на чеку, а трое почти расслаблены. За оружие держаться, но не так, как надо было бы.

Резко вполоборота повернулся к металлической двери, через которую вошел и выстрелил в полотно, создав оглушающий грохот. Стоявшие у проема парни дернулись к автоматам, висевшим на шлейках, но сигнал был подан, я перекатом ушел к Рите и повалил ее на пол, сразу вставая над ней. На все про все ушли десятки секунд. Первый выстрел и Слон прижался к полу. Но псы не ручные, поэтому снеся “голову», я и не обезвредил.

Люди Селиванова бросились — двое ко мне, двое к выходу, откуда послышались несколько небольших взрывов. Я ушёл с линии первого, поймал его за руку, бросил — тот влетел в стеллаж, железо загремело на весь склад. Второй успел замахнуться — я поймал удар предплечьем, ответил коротко, жёстко, в горло. Он сложился, выстрел в правое плечо. Повернулся и по ногам выстрелил первому, все еще лежавшему у стеллажей.

“Идиоты! Ну конченые же! У вас оружие в руках.”

Дверь сзади вылетела — Гром и ребята, с двух сторон одновременно, как и договаривались.

Стрельба — гулкая, оглушительная под железной крышей. Двоих у двери обезвредили, те и успели разве что выпустить в ничто две коротких очереди.

Я искал Селиванова глазами — и не находил. Он упал неподалеку. Неяркий свет от одной старой лампочки мало чем помогал.

Разобрались быстро, даже вспотеть не успели. Нашел взглядом Маргариту. Она стояла в трёх метрах от меня — ноги на ширине плеч, Макаров поднят на прямых руках, смотрела влево. Туда, где один из людей Павла приподнялся на стеллаже и направлял пистолет в мою сторону.

Выстрел.

Короткий, чёткий. Мужик выронил пистолет, так как его правое запястье пробила пуля. Живой, но без руки.

Рита опустила пистолет. Посмотрела на меня — секунду, быстро и отвела взгляд.

Гром тут же повернулся в темный угол со своей стороны и я увидел шевелящуюся тень за одной из дверных створок. Слон стоял у дальней стены — один. Пистолет поднят, но рука дрожала. Не от страха — от понимания.

— Павел, — сказал я, шагая к нему. — Положи.

— Стой, — сказал он. — Стой, или я…

— Или что?

Он смотрел на меня. Потом за мою спину — на Грома, на ребят, на двух своих людей на полу. На Риту, все еще держащую пистолет двумя руками.

— Отдай деньги! — завопил следак.

— Нет, они пойдут в общак.

— Да какого хрена? — уже визжал он, пытаясь удержать пистолет на вытянутой дрожащей руке. — Верни мне бабки! Меня же пришьют.

— В наказание, за трупы на моей земле. За то что нанял грязную крысу, привел в налаженную систему, которую она сломала.

Что-то в нём надломилось в этот момент.

Он выстрелил — не в меня, в сторону, отвлекающий — и бросился к боковой двери. Я выстрелил следом — бедро, как и планировал. Он упал, покатился, зашипел сквозь зубы. Его последний человек подхватил его под руку, потащил.

— Пустить? — крикнул Гром.

Я смотрел как Селиванова тащат к выходу. Он полз — или притворялся что еле ползёт, я видел как он оценивает расстояние до двери, как прикидывает.

— Пусти, — сказал я. — Далеко не уйдёт.

Дверь хлопнула. Снаружи — звук машины, потом тишина.

— Двое наших зацепило, — подошёл Гром. — Не критично. Троих его положили — один готов, двое живые.

— Живых в «Рубеж». — Я уже шёл к Рите. — Всё здесь на тебе, Витя.

— Понял.

Рита облокотилась на стену — шубка распахнута, Макаров опущен, смотрела на снег в проёме открытой двери. Щёки красные от мороза и адреналина, рыжие пряди выбились из пучка, колготки порваны на коленях, а высокие сапоги в грязном снеге, как и вязанное платье.

Подошел молча взял пистолет из её руки, попытался забрать, но она криво улыбнувшись не дала, а спрятала в карман шубки.

— Ты как?

— Цела, — сказала она. Помолчала. — Ты специально добил магазин до полного.

— Да.

Она посмотрела на меня — долго, серьёзно. Так смотрят на что-то, что наконец перестали притворяться, что не замечают.

— Дети у меня дома. Я решил, что так будет безопаснее. Теперь ты поедешь ко мне?

— Да, — выдохнула с бесконечной усталостью. Потом просто пошла к выходу.

Я смотрел ей вслед секунду — рыжие волосы, прямая спина, шаг уверенный несмотря ни на что.

Усмехнулся. Пошёл следом.

От лица Риты

Снаружи было холодно — резкий мартовский воздух после спёртого запаха склада бил в лицо как пощёчина. Я шла к машине и думала о том, что надо переставлять ноги — левая, правая, левая — потому что если начать думать о чём-то другом, то ноги остановятся сами.

Игорь шёл рядом — чуть сзади, я чувствовала его присутствие спиной, плечами, каждым сантиметром кожи. Не притрагивался. Просто шёл.

Гром что-то говорил ему — коротко, по делу. Игорь отвечал так же коротко. Я не слушала. Смотрела на снег под ногами — мокрый, грязный уже, с чьими-то следами. Колготки висели клочьями, сапоги промокли, вязаное платье ощущалось, как мокрая тряпка.

Машина. Дверь. Села. Вот так и фиксировала происходящее. Мозг в шоке.

Игорь сел рядом и молча захлопнул дверь. Стало тихо. Тепло. Лес за стеклом сомкнулся вокруг, фары второй машины мигнули сзади.

Тронулись.

Ехали на двух машинах по дороге через лес. За окном то и дело мелькали стволы деревьев — тёмные, плотные, бесконечные. Снег на ветках — тяжёлый, мартовский, вот-вот упадёт. Дорога узкая, фары режут темноту, и больше ничего вокруг — только лес и тишина и скрип снега под колёсами.

Я сидела рядом с Игорем и смотрела в окно.

Не разговаривали. С момента как вышли со склада — ни слова. Казалось, сейчас любые слова будут бессмысленными и пустыми.

Адреналин уходил — медленно, волнами, оставляя за собой ту особую пустоту, которая бывает после того, как очень долго держишься. Руки были спокойные. Голова — ясная. Внутри — тихо.

Слишком тихо.

Я смотрела на деревья за окном и думала о том, что час назад сидела на стуле в углу склада и ждала его. Не отца — его. Не полицию — его. И когда открылась дверь и он вошёл — один, спокойный, как будто это просто деловая встреча — что-то внутри меня сделало то, чего я не ожидала. Не выдохнуло с облегчением. Не успокоилось.

Приняло.

Он мой!

Вот вообще полностью!

Просто — отпустило. Всё сразу. Шестнадцать лет правильной жизни, правильных решений, осознанного побега от себя, от отца, от этого мира с его пистолетами и складами и людьми которые умеют входить в помещение вот так — спокойно, без страха, как к себе домой. Заполняя собой все пространство, так, словно мир принадлежал ему. Всё это отпустило — и осталось только то, что было всегда, с первого взгляда в том супермаркете, только я очень старательно делала вид что нет.

Он сидел рядом. В двух сантиметрах. Плечо к плечу почти.

Я чувствовала его тепло всем телом. Слышала как он дышит — ровно, спокойно. Видела краем зрения его руки — те самые руки, которые час назад держали мой пистолет и возвращали его мне, и в этом простом жесте было что-то такое, от чего у меня до сих пор что-то сжималось в груди.