Я умылась холодной водой — лицо обожгло, но синяку стало легче. Хоть проснулась окончательно. Попыталась причесаться пальцами, собрала волосы в хвост и распустила, вспомнив, что даже резинки никакой нет. Посмотрела на себя снова. Бесполезно. Синяк не скроешь, губы не замаскируешь.

Вернулась в гостиную. Артём сидел на полу у дивана, смотрел на спящую Алису. Поднял голову, когда я вошла.

— Мам, ты куда? — тихо, чтобы не разбудить сестру.

— К деду, — я присела рядом с ним, погладила по голове. — Ненадолго. Вы побудете здесь, хорошо?

Артём кивнул, посмотрел на меня внимательно, нахмурился.

— Ты... ты ему расскажешь? Про всё?

— Расскажу, — я сжала его плечо. — Всё будет хорошо, Тёмушка. Не волнуйся.

Он кивнул неуверенно.

Алиса зашевелилась, потянула ко мне ручки во сне. Я наклонилась, поцеловала её в макушку. Она пахла детским шампунем и чем-то сладким, родным.

— Мамочка скоро вернётся, солнышко.

Выпрямилась, пошла к двери. Кардинал стоял в коридоре — руки в карманах брюк, лицо спокойное, непроницаемое.

— Машина ждёт, — сказал он.

— Спасибо.

Я прошла мимо него к выходу, остановилась у порога, обернулась. Он смотрел на меня — долго, внимательно, как будто изучал, запоминал.

— За всё, — сказала я тихо. — Спасибо за всё.

Он снял с вешалки своё пальто и накинул мне на плечи:

— Не май месяц. С обувью, прости.

Я посмотрела на свои домашние тапки, которые так и были всё это время на мне, и, кивнув, не поднимая головы, вышла.

Громов вёл машину быстро, уверенно — знал город как свои пять пальцев, объезжал пробки по каким-то своим маршрутам, срезал углы через дворы, ни разу не притормозил на светофоре. Я сидела на заднем сиденье, смотрела в окно, не видя ничего. Внешний мир проплывал мимо размытым пятном: машины, люди, дома… Всё смешалось в одну серую массу. Громов не лез в душу, и я ему была за это благодарна.

«Что я скажу? Правду? Что на меня напали, потому что муж был в какой-то схеме, о которой я ничего не знала? Что я живу у криминального авторитета, которому теперь должна жизнь? Что я вернулась в тот мир, от которого бежала шестнадцать лет? Он всё равно узнает. Он всегда всё узнаёт.»

Машина остановилась у ресторана — старинное здание в самом центре, красный кирпич, высокие окна, вывеска из кованого железа с золотыми буквами.

— Приехали, Маргарита Арсеньевна, — сказал Громов, оборачиваясь. — Я буду ждать здесь. Когда закончите, поедем на вашу квартиру за вещами.

Я кивнула, вышла из машины. Холодный воздух ударил в лицо, обжёг щёки, синяк заныл сильнее. Я прикрыла лицо воротником пальто, пошла ко входу. Снег забивался в тапки и холодил голую кожу, что неплохо так бодрило после такой ночи. Отходняк меня накрыл знатно после адреналиновой бури. Почти абсолютная пассивность и легкий тремор. Хорошо в таком состоянии с отцом говорить. Надеюсь, мы не будем снова орать друг на друга.

Дверь открыл швейцар — пожилой мужчина в форменном костюме. Внутри тепло, пахло кофе и чем-то пряным, играла тихая музыка. Администратор — женщина лет сорока в строгом чёрном костюме, с волосами, собранными в тугой пучок, — поднялась из-за стойки, когда я вошла. Оценивающе посмотрела на меня. Думала, сейчас погонит в таком виде прочь, как побирушку, но меня удивили:

— Маргарита Арсеньевна? — залебезила она, чуть ли не кланяясь в пол.

Я кивнула.

— Прошу, кабинет номер три. Вас уже ждут.

Она обошла стойку, пошла впереди меня по длинному коридору, стены которого были обшиты тёмным деревом, на полу шаги заглушал ковёр. Я оставляла на нем безобразные следы, но мне было плевать. Админисратор остановилась у двери в конце коридора, открыла после короткого стука и отступила в сторону.

Я вошла

Отец стоял у окна — спиной ко мне, руки сцеплены за спиной, смотрел на улицу, на город, на снег, который начал падать крупными хлопьями. Услышал шаги, обернулся.

Молчание.

— Арсений Петрович, ваша гостья прибыла. Чего-то ещё желаете?

Папа повернулся, и я по глазам увидела, что он сейчас погонит её прочь. Но, окинув меня взглядом, сказал совершенно другое:

— Женскую зимнюю обувь тридцать девятого размера, тёплые носки и искусственную шубку. Запишите на мой счёт.

Администратор ни взглядом ни звуком не дала понять, что её удивил такой заказ в ресторане, только бросила «Будет сделано» и ретировалась, прикрыв за собой бесшумно дверь.

Он смотрел на меня взглядом, от которого хотелось съёжиться, спрятаться, исчезнуть. Постарел — седой почти полностью, волосы коротко стрижены, морщины глубокие от носа к губам, от глаз к вискам, но спина прямая, плечи широкие, взгляд тот же — тяжёлый, пронзительный, как будто видит насквозь всё, что я пытаюсь скрыть.

Остановил взгляд на синяке. Лицо каменное, но в глазах ярость, такая, что я невольно отступила на шаг.

Стремительно подошёл ко мне и резко притянул в объятия. Уткнувшись отцу в шею, я вдохнула такой знакомый с детства запах и шумно выдохнула. С этим воздухом из меня вышло всё напряжение, и тело поневоле расслабилось.

— Ну как, стоило оно того, Марго? — прошептал он на ухо.

— Стоило, — ответила твёрдо я.

Отец сжал мои плечи, отпустил, делая шаг назад. Поднял руку медленно, осторожно, коснулся моей щеки аккуратно, едва касаясь синяка кончиками пальцев. Я вздрогнула, зажмурилась, сглотнула комок в горле.

— Кто? — голос тихий, хриплый, но в нём столько ярости, что по спине пробежал холодок.

— Не знаю, пап, — прошептала я, открывая глаза. — Трое. С оружием. В масках. Я не знаю, кто они, хотя одного в лицо узнаю.

Отец стиснул челюсти так, что желваки заходили, опустил руку. Потом шагнул вперёд, обнял меня снова крепко, отчаянно, так, что перехватило дыхание, а рёбра заныли от боли. Но мне было всё равно.

— Прости, пап, — прошептала я в его плечо, и слёзы полились сами, я не могла их остановить. — Прости, что так вышло. Прости...

— Тише, — отец погладил меня по спине большой тяжёлой ладонью, медленно, успокаивающе. — Всё хорошо. Я здесь. И теперь всё будет хорошо. Ты мне веришь?

— Верю, — удивительно, но я сказала правду.

— Почему ты раньше не позвонила? Когда Максима…

— Сначала я была в шоке, даже не подумала… А потом… Дура была, — ещё одна откровенность. — Всё лелеяла детские обиды и страхи.

— А сейчас? — усмехнулся он, отодвигаясь, но не отпуская в этот раз.

— Сейчас я поняла, что ещё тогда сотворила глупость. Нет, я не жалею о том, что вышла замуж, родила детей и жила все эти годы, как обычная мать семейства. Я жалею, что отрубила все связи с тобой. Как ты меня нашёл, кстати?

— Марго, девочка моя. Ты же никогда не слыла глупышкой.

Я отстранилась, вытерла глаза ладонями.

— Ты всё это время был рядом.

— Не совсем. Скорее наблюдал. Чужими глазами.

Отец взял меня за руку. Его ладонь тёплая, сухая, сильная давала ту самую опору, которая мне сейчас так была нужна. Подвёл к столу. Мы сели напротив друг друга. На столе стояли чайник, кофе в турке, вода в графине, чашки, сахар, сливки. Никого больше в кабинете не было, только мы двое. Несмотря на свой статус, отец предпочитал не видеть лишних людей на закрытой встрече. Люди это всегда глаза, уши и рот.

— Расскажи, — сказал отец, наливая мне чай. — Всё. С самого начала.

Я рассказала.

Про смерть Максима. Как позвонили из полиции поздно вечером, как сказали, что нашли тело в лесу под Новоуральском, как я поехала опознавать и увидела его на столе в морге, холодного, мёртвого, с дыркой во лбу. Про то, что официально ограбление, но ничего не украли, сумка с вещами при нём, только документы, обручалка и личные деньги пропали. Но это мелочи и явно не причина его нахождения в лесу. Про следователя Селиванова, который помог организовать транспортировку тела. Что сотрудник был вежлив, внимателен, слишком, как мне показалось тогда, но я списала на то, что он просто хороший человек. Про похороны и реакцию детей. Алиска так до сих пор ничего и не знает. Папа для неё уехал далеко по делам.