– Вот, пожалуйста.

Я поблагодарила его и не удержалась от вопроса:

– Ты не на юриста учишься? Так складно излагаешь про моральный ущерб.

Он покраснел, поправил ковбойскую шляпу и ускакал.

Я выпила сок и поднялась на улицу.

Ох, Татьяна, куда ж ты влезла. Самое скверное, моя вина в этом тоже есть – не дала б я свой номер Женечке, этого б не было. Или я преждевременно перешла в режим бабки, и ничего опасного в Женечке нет?

Под пальмой, как маленькая колибри, по анютиным глазкам порхал бражник. К нему подкрадывался черно‑белый котенок. Прыжок, взмах лапой! Стремительный вираж! Бражник уходит, браво!

И куда мне податься? Караулить Таню здесь? Глупо. Наверное, я и правда себя накручиваю. Ну что с ней случится? Никто среди бела дня никуда ее не потащит. А может, я блюду ее невинность, как строгая мамаша? Я рассмеялась собственной мысли и увидела проходящую мимо Екатерину Владимировну – преподавателя вокала из института, где работали родители. Я догнала ее и слегка коснулась плеча. Она вздрогнула и повернулась.

– Здравствуйте, Екатерина Владимировна! Простите, что напугала.

Она широко улыбнулась.

– Здравствуй, Алена! Все нормально. Как ты? Как каникулы проходят?

– Все хорошо, недавно с папой вернулись от бабушки.

Как же сложно имитировать разговор подростка! Надо переходить к делу.

– Екатерина Владимировна, я знаю, что вы в отпуске, но я очень хотела бы взять несколько уроков по вокалу. Мы хотим в школе группу собрать, мне так не хватает навыков. – Я с мольбой уставилась ей не в глаза – в самую душу.

Она пару секунд колебалась, а потом сдалась.

– Ох, ну что мне с тобой делать. Давай так, завтра приходи ко мне домой в двенадцать, я тебя послушаю, и мы решим, что и как.

Я готова была ее расцеловать.

– А где вы живете? – чуть не забыла уточнить я.

Она назвала адрес, это было совсем рядом с нашим домом, тоже на Киевской.

Я еще раз ее поблагодарила, мы попрощались, и я нырнула в бегущую толпу.

По дороге домой я вспомнила, что хотела побаловать папу борщом. Значит, забегу на рынок и буду совершенствовать свои кулинарные навыки.

И все же думать о подруге не перестала. Таня, где же тебя носит?

По пути домой я забежала на рынок и купила всего, что нужно для приготовления борща: морковь, свекла, капуста, картошка, чеснок, зелень, томаты. Как раз к обеду успею, пусть хоть сейчас папа и Марина отъедаются. Войдя в подъезд, я вспомнила, что мне должно прийти письмо от Никиты и Аньки и заглянула в почтовый ящик. Пусто. Нужно каждый день проверять, а то мало ли, мать достанет и выкинет от большой любви к деревне. Если уже не выкинула, будет обидно.

На втором этаже меня встретил выглядывающий из двери тощий зад соседки, которая всегда подыгрывает нам шваброй по потолку. Я постаралась проскользнуть по лестнице, пока она мыла пол у входа в квартиру. Но, наверно, у нее и сзади есть глаза, и мне не посчастливилось. Она резко выпрямилась, повернулась ко мне, поставила перед собой оцинкованное ведро с водой и уперла руки в боки. Ее серые с проседью волосы растрепались, рот перекосило от злости, а тощие руки сжали швабру, словно она готовилась ее использовать, как биту. Еще лет двадцать, и ей можно играть бабу Ягу без грима. Мое воображение заменило ей швабру на метлу, а вместо ведра поставило ступу. Ею бы детей пугать, которые спать не хотят по ночам, даже мне стало боязно.

– Здрасти! – пролепетала я, пытаясь бочком протиснуться между нею и перилами.

Она одарила меня ненавидящим взглядом и прошипела:

– У‑у‑у‑у! Сатана!

Память услужливо подсунула информацию про боеголовки, о которых я недавно читала: «Длина ракеты „Сатана“ составляет 34 метра, масса превышает 210 тонн. Эта ракета способна атаковать цели как с востока, так и с запада, а также с южного и северного полюсов». Я вжалась в перила и неспеша стала подниматься по лестнице, следя за ее руками, чтоб не выхватить по шее шваброй. С каждой ступенькой степень моей безопасности возрастала, и чем выше я поднималась, тем мне становилось спокойнее.

– Как ваше брыньканье меня достало! Черти! Чтоб вам неповадно было! – она плюнула на пол и продолжила низвергать ругательства и пожелания всем нам поскорее отойти в мир иной.

– И вам всего доброго, – крикнула я ей уже со своего этажа, открыла дверь и зашла домой.

В глубине души мне было ее жаль – одинокая при живых детях женщина. Дочка живет в Алуште, но не приезжает, сын давно уехал в Канаду, муж бросил в молодости. Еще и мы со своей музыкой. Единственное существо, которого она любит, это Леопольд – пушистый жирный рыжий кот. Иногда она выпускает его на улицу, он покрывает местных кошек и довольный возвращается в подъезд, метит все соседские двери и орет, как шальной. После как шальные орут соседи, проклиная кота и его хозяйку. Нам повезло больше – на третий этаж он не поднимается, потому что у наших соседей по лестничной клетке живет ротвейлер.

Вроде и не случилось ничего, а осадок остался, словно испачкалась в чем‑то.

Я разулась, заглянула в зал – папа сидел на диване и читал газету. Я поздоровалась и направилась на кухню. Достала из холодильника оставшийся кусок мяса и поставила варить бульон. Пока на час‑полтора я свободна.

В комнату я не пошла, меня потянуло к инструменту. Не хотелось, конечно, нервировать и без того озверевшую соседку, но желание помузицировать победило. Тем более завтра я пойду к Екатерине Владимировне, хочу показать ей свои песни. Я села за пианино и спросила:

– Папа, я не помешаю, если немного поиграю?

Папа оторвался от газеты и удивленно посмотрел на меня.

– Алена, о чем ты говоришь? Конечно нет. Я с удовольствием послушаю.

– Ну, раз с удовольствием, то я еще и спою.

Папа от любопытства аж газету отложил.

– Вот это уже интересно. И давно ты поешь? Или я настолько плохой отец, что упустил это из виду?

– Не говори глупостей! Ты – лучший папа на свете! – сделала ему комплимент я, – я недавно попробовала, вдруг получится. А еще я сегодня встретила Екатерину Владимировну и напросилась взять у нее пару уроков. Кстати, тебе привет.

– Дочь, ты меня удивляешь. Я сгораю от любопытства. – Он удобнее устроился на диване и приготовился слушать.

Я открыла крышку и коснулась клавиш. Пару тактов вступления, и я запела. Сначала голос дрогнул, но потом нашел опору и зазвучал увереннее, заполняя тишину комнаты:

– Есть люди‑корабли им друг – девятый вал,

Их не страшит ни шторм, ни злая буря…

Я прислушивалась к себе: неуверенно, робко, но тембр приятный, летящий и звонкий. Я никогда не записывала свои песни нотами, играла по памяти, импровизируя. Потому каждый раз добавляла что‑то новое. Вот и сегодня родился проигрыш между куплетами.

Боковым зрением я заметила Марину, на ней было то самое короткое красное платье, наверно я застала ее, убегающей на свидание. Она остановилась в дверном проеме и замерла. Я допела, доиграла финальные ноты и взглянула на отца. Он сидел неподвижно, в глазах застыли слезы. Да, он никогда не смущался эмоций, рожденных музыкой, и не видел в этом ничего постыдного. Марина зааплодировала.

– Папа, скажи, это круто! – обратилась она к отцу.

Папа встряхнул головой, словно очнулся, и закивал.

– Это, Мариш, больше, чем круто! Это – потрясающе!

Я засмущалась, никак не могу привыкнуть к тому, что меня хвалят.

– Дочь, а слова? Кто это написал? – поинтересовался отец.

Я опустила голову. Марина хотела сказать за меня, но я опередила.

– Я…

Папа был ошарашен.

– Но это стихи взрослого человека. Как в пятнадцать лет ты можешь так подбирать слова?

– Я увлеклась творчеством Гумилева, нравится его образность и… простота, что ли, решила попробовать подражать. – Я не знала, что ответить и не придумала ничего лучше.