А ведь она живет в какой‑то своей реальности! Ее рассуждения логичны и последовательны, и ведь не поспоришь. Только одного в этой реальности нет – искренности и любви. Она лжет себе! Умная взрослая женщина лжет себе, чтобы оправдать свою ненависть!

– Как подменили ребенка, – жаловалась мать мне на меня. – Как бес вселился!

– Просто позволь мне быть, – продолжала я, понимая, почему все время подчинялась: детский разум не мог опровергнуть ее доводы, она загоняла меня в ловушку, и даже сейчас почти загнала.

Мать молча схватила то, что я принесла, побросала в сумку, прошагала на балкон и выбросила ее с третьего этажа, как когда‑то – котенка, которого я подарила себе на день рождения. Я встала, чтобы рвануть на улицу и спасти гостинцы – варенье наверняка разбилось, но столкнулась с матерью нос к носу, уставилась в ее глаза…

И меня парализовало, начало засасывать в ее зрачки, словно я нематериальная, а потом оп! Скручиваясь от боли, я лежу на медицинском столе, и я – Алла Аркадьевна Литвинова. Идет песок, у меня почечная колика. Боль опоясывающая и такая сильная, что меня рвет желчью, скручивает, и врач‑диагност, молодая совсем девчонка, ждет, когда успокоюсь, чтобы проверить почки, смазывает кожу, водит туда‑сюда своим аппаратом, хмурится, глядя в экран, и говорит:

– Алла, вы знаете, что беременны?

Меня накрывает отчаяньем, потом отпускает. Ничего, еще один аборт, и все будет в порядке, я только после Мариночки отошла, вот уж сложный ребенок.

– Нет, – коротко отвечаю я, уверенная, что срок небольшой, все будет быстро, правда, дорого.

Мне хватит Марины, совершенно не понравилось быть беременной, а потом худеть.

– Как не знаете? Срок уже большой, вон, сердечко бьется. – Узистка улыбнулась. – У вас будет девочка.

– Как – срок большой? – воскликнула я, аж колика прошла. – У меня шли месячные! Я ходила к врачу, лечила воспаление… И что, аборт поздно?

Слезы сдавили горло. Только не сейчас! Пожалуйста, не сейчас! Ничего, выкручусь, сделаю искусственные роды, избавлюсь от плода. Дышать! Глубоко дышать, успокоиться!

Следующий кадр – я‑она в кабинете врача, худой рыжей женщины лет пятидесяти.

– Сразу два противопоказания: полное предлежание плаценты и неправильное положение плода. Вы можете умереть.

Выхожу на ватных ногах, держась за стену. Проклятая паразитка всеми силами цепляется за жизнь. Ну не может такое быть! Не может быть просто так, без стороннего вмешательства. Сначала месячные, потом предлежание это… И ведь никаких симптомов беременности! Ни отеков, ни тошноты, даже грудь не болела! Вот как тут не поверить в высшие силы⁈ Точно свекровь шепчет в свое норе, отводит от плода смерть. Чует, старая зараза, что Мариночка Костина.

Дальше – будто нарезка воспоминаний, как мать пыталась от меня избавиться и как мучилась. Ничего не помогало. Она не от чувства вины меня родила – она всеми силами пыталась меня убить, не получилось. Будто и правда за меня вступился кто‑то свыше.

Мать носила тяжести, принимала горячую ванну, хотела наглотаться окситоцина – побоялась, поверила врачам, что и вправду опасно. К последнему триместру плацента поднялась, и мать благополучно разродилась.

Пару секунд я висела в темноте. Подобное я подозревала, но и предположить не могла, что можно заставить родить ребенка насильно! С самого первого дня она искренне меня не хотела, я даже вину почувствовала перед ней и, когда меня вытолкнуло назад, я обнаружила себя, смотрящей матери в глаза, преисполненной ее чувствами. Повинуясь порыву, я не удержалась, обняла ее.

Потом сразу же отстранилась, схватила на кухне полотенце и убежала спасать бабушкины гостинцы.

Разбилось малиновое варенье, две другие баночки остались целыми.

А я, дурочка, всю жизнь пыталась ей доказать, что хорошая, старалась заслужить любовь, а вон оно как. Имею ли я право винить ее?

И что произошло на самом деле: стечение обстоятельств, или бабушка захотела, чтобы у ее сына был ребенок, и вмешалась?

Вытерев сумку, я отошла в парк, села на скамейку, переваривая услышанное. Если и правда вмешалась бабушка, то по отношению к матери это несправедливо, это получается… как же говорят феминистки… репродуктивное насилие, вот.

Интересно, узнаю я когда‑нибудь, как оно было на самом деле? Нет, бабушка не могла так поступить. Высшие силы? Я верю скорее в ноосферу и математику. Но как же греет мысль, что сами высшие силы вступились за меня!

И куда мне податься? Домой совершенно не хочется. Пойду, пожалуй, к Танюшке, расскажу часть правды про «Курск», и вместе подумаем, что с этим делать. Заодно, может, отвлекусь.

Лестница в Танином доме напоминала пожарную, была такой же крутой. Мне с единственной сумкой неудобно, а как же люди тут живут? Каждый день ходят и мебель умудряются таскать, как‑то у них появляются в комнатах кровати и шкафы. И ведь я‑нынешняя тут не в первый раз, но теперь ощущения странные, как будто иду прощаться со смертельно больным.

Я подошла к двери Таниной квартиры, поставила сумку у стенки и постучала нашим фирменным стуком. Послышались приближающиеся шаги, дверь отворилась, и уже через секунду подруга висела у меня на шее и пищала от счастья.

– Мы…! – Она осеклась, но я‑то знала, что она хотела меня назвать Мышью. – Аленка! Ура! Ты вернулась! Соскучилась смертельно! У меня столько новостей!

И тут ее взгляд упал на мою сумку. Отстранившись, она обеспокоенно спросила:

– Э‑э‑э, мать…Тебя что, это… Из дома поперли? Что за баулы?

Я решила подыграть и сделала несчастный вид.

– Приютишь бомжиху?

Подруга замешкалась, потом отрыла дверь и жестом предложила войти.

– Входи конечно…Только, куда ж я тебя? – Затараторила она сбивчиво. – Маму надо предупредить. Не знаю, что скажет. Я поговорю, не беспокойся.

Я прошла в комнату, оставила сумку у вешалки и плюхнулась на диван. Танюша распереживалась не по‑детски. Поначалу мне хотелось поделиться с ней тем, что я узнала пятнадцать минут назад, потому что мне надо проговорить проблему. Но теперь поняла, что это плохая идея: зачем пятнадцатилетней девочке вместе со мной нырять в этот кошмар? У нее, вон, мальчики и гульки на уме. А еще она переживает мои проблемы, как собственные.

– Танюш, да шутка это, поспешила ее утешить я. – Просто дома фигня творится. Прикинь, зашла домой, мать с какой‑то молодой курицей чай пьет. Обсуждают что‑то, шушукаются, как заговорщики. То есть папа за порог – она водит домой непонятных людей, хотя нам с Мариной приглашать гостей запрещено строго‑настрого. И вообще, мне кажется, она папу со свету хочет сжить.

Таня облегченно выдохнула и, не дослушав мои откровения, высказалась:

– А я уже думала, где ж тебе коврик стелить. – Она заливисто расхохоталась.

И чего я жду от подростка серьезной реакции?

– Ты меня слушаешь вообще?

Таня закивала, но ей безумно хотелось поделиться новостями:

– Слушай, помнишь я о Димке рассказывала? Ну, о том, который в шестом доме живет? У него еще мама в школе работает?

Ясно, у Тани новая любовь, пока не расскажет, не выплеснет накопившееся, бесполезно с ней говорить, не услышит. Потому я сдалась и приготовилась слушать.

– Допустим.

– Ты знаешь, он такой классный! Целуется обалденно! А ты как, в деревне всех мальчиков склеила?

– Ну, не всех, но одного – точно. – Вдаваться в подробности мне не хотелось, но, заметив в ее глазах интерес, я решила продолжить: – Сосед, Никита. Такой, неплохой, но простоват. И маленький.

Тут я осеклась, поняв, что сболтнула лишнего. Таня странно захихикала и потерла руки:

– Это потому, что тебе постарше нравятся?

Я сделала вид, что не поняла, к чему она клонит:

– Это потому, что с ним не о чем поговорить. Зато я научилась кататься на велике!

Таня демонстративно закатила глаза.