Я выдохнула облегченно, но, когда он разогнался, стало понятно, что нет, не нормально: Жужа вибрировала, как стирающийся об атмосферу болид, а еще ее вело в сторону. Отец набычился и ругался одними губами.

– Когда похороны? – спросила я. – Завтра ведь?

– Завтра. Но я хотел ночью приехать, отоспаться… А теперь надо искать автомастерскую, кажется, погнуло ось.

В итоге мы два часа потеряли на поиски мастеров, кто экстренно нас отремонтирует, и примерно столько же – на замену чего‑то там, и это была только Харьковская область!

Дорога была ужасной, мы ехали медленно, начало смеркаться, и я переживала за папу. Прикинув, что все равно приедем ночью, мы решили часов шесть поспать в придорожном отеле, где останавливались туристы и челноки, что ездили за вещами на оптовый рынок в Харьков, и стартовать часа в три ночи.

На рассвете мы подъезжали к Крыму.

Словно тысячи солнечных деток, в знак уважения Отцу‑Солнцу за окном кланялись цветы подсолнечника.

– Красиво, – восторженно выдохнула я, и папа тут же остановился.

– Нужно хоть немного размяться.

Мы вышли, поприседали, побегали вокруг Жужи, я свернулась калачиком на заднем сиденье, подложила под голову старенькую автомобильную подушку в меховой наволочке и закрыла глаза.

А когда я их открыла, солнце уже вовсю припекало. Ничего себе меня унесло!

Папа рулил, украдкой поглядывая на меня в зеркало.

– Проснулась? – улыбнулся он уголками губ.

Я потерла глаза, зевнула и потянулась.

За окном равнинные пейзажи постепенно сменялись холмами, над которыми гнул спину гигантский Чатыр‑Даг. Как же у нас все‑таки красиво! Это я поняла в прошлой жизни после того, как, проведя неделю в слякотном январском Киеве, ехала на троллейбусе с вокзала. Старенькие троллейбусы ходили медленно, а я жадно смотрела, как небольшие холмы, издали похожие на спины плюшевых игрушек, постепенно перерастали в отвесные скалы, за которые цеплялись корнями одинокие сосны с причудливо покрученными стволами. Дорога петляла между склонами гор. Каждый раз, проезжая эти места, я искренне сочувствовала людям, склонным к укачиванию.

Еще немного и мы – дома.

Город открывался взгляду не сразу. Сначала появились яркие крыши домов, затем стала проступать паутина тоненьких улиц, которая вплеталась прямо в морскую синеву. Море сияло на солнце так, что приходилось прищуриваться. Как же я все же его люблю! Не представляю без него своей жизни. Мое самое синее, самое ласковое и одновременно суровое Черное море. Оно стало частью меня, и, когда мне пришлось уехать, я потеряла часть души. Оставила здесь, среди поросших водорослями камней, пирсов и галдящих чаек.

Вот вокзал, где таксисты загоняют в свои сети стаи отдыхающих с одной стороны, а с другой их гонят зазывалы с табличками «Сдам Квартиру/Дом», но некоторые ошалелые гости прорывали ряды загонщиков и рассыпались по улицам и дорогам.

Соскучилась ли я за без малого две недели? И да и нет. По Марине, по Танюшке и нашему пляжу на скалках, по соленому ветру – да, но не по дому. Потому что это территория мамы с ее уставами и прогнившим прошлым. Не было у меня дома, было место, где я отбывала срок, а не приходила зализывать раны и отдыхать.

От вокзала и до рынка в сезон всегда пробка. Папа постоянно зевал и тер глаза, я поглядывала на него и на свою сумку, и сердце колотилось от предчувствия, что скоро мы приедем, и поднимемся на наш третий этаж, и все будет так, как в видении.

Заезжать во двор папа не стал, притормозил на повороте к рынку, и до меня дошло, что домой отец не собирается. Но в видении я смотрела его глазами! И себя видела!

– Па, ты домой не зайдешь? – пробормотала я. – А помыться?

Или нет там никакого любовника, я просто видела странный сон? Но – колбаса, сало, варенье…

Папа вышел из машины, достал из багажника сумку.

– Нет. Возьми, пожалуйста, почти все забрали таможенники, она легкая.

Таможенники, опять же…

Мне нужно было, чтобы он пошел со мной, потому я предъявила самый веский аргумент:

– Папа, я же девочка! Мне тяжело…

Он вернул сумку в багажник и собрался его закрыть, тогда с криком: «Пропадет, жалко» – я забрала ее и поставила у ног.

– Извини, я очень спешу.

Захлопнув дверцу, папа тронулся и влился в поток. Я смотрела на знакомый изгиб колбасы, на крышечки банок – все было так же, как во сне, но папа уехал, и теперь я не знала, что ждет меня в квартире.

Друзья! Не забывайте добавлять книгу в библиотеку, тогда она не потеряется, и не жадничать, ставить лайк – нажимать сердечко, ими питается муза авторов.

– И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди, – пропела я, глядя на папину черную полупустую сумку с гостинцами и свою поменьше, засунула маленькую в большую, – и папа такой молодой… И мамин позор впереди.

С этого момента все было не так. Моя сумка спрятала гостинцы, и я осталась одна. Страхи прошлого сгрудились, слились в мамино лицо. Обычно оно красивое, горделивое, породистое, но, когда смотрит на меня, она похожа на мачеху из любой сказки. Что ж, теперь понятно почему, непонятно только как можно носить ребенка под сердцем, рожать в муках, а потом ненавидеть. По‑моему, когда берешь в руки кричащий розовый комочек, видишь розовые ладошки и пяточки, и невозможно не умиляться.

Есть дети, рожденные в любви, а я – дитя ненависти. Но я ведь не виновата, что появилась на свет.

Как же идти не хочется, а надо. Ноша оказалась тяжелой, но подъемной. Перекинув лямку через плечо, я потащила сумку, глядя на нашу семью через призму педагогического опыта. Как часто во время ссор детей с родителями доводилось слышать:

– Я не просил меня рожать!

Моя мать бы сказала:

– А я, вообще‑то, на другого ребенка рассчитывала.

Один – один. Виновны вы лишь в том, что хочется мне кушать. Моя задача – не дать скушать себя, Марину и отца. В прошлой жизни мать так меня затюкала, что я икала от страха, услышав только имя Алла. Чего можно бояться после того, как побывал за гранью? Вот и я не боюсь ее. Боюсь за Эдика и папу, мне непонятно, куда девался Ден, когда они с Мариной такая гармоничная пара.

Остановилась я под тенью магнолии, по которой к нам прибегала белка, послушала звон цикад, понаблюдала за резвящейся детворой на площадке. Ну, как площадке: вмурованные в землю покрышки, лесенки из труб, скрипучие качели на ржавых цепях, такие если тюкнут по голове, сразу сотрясение. Но, как говорили на Украине: маемо що маемо.

Идти домой не хотелось. Воображение нарисовало отвратительную сцену, как мать там кувыркается с любовником, и это показалось нелепостью. Не приведет она его сюда, на нейтральной территории будет кувыркаться, тем более Марина должна быть дома.

Или все‑таки…

«Она ходит по тонкому льду и в шаге от того, чтобы поскользнуться», – говорил Болван, но это и да, и нет, предсказание, верное, невзирая на результат.

Я терпеть не могла конфликты, никогда не нарывалась и всячески пыталась их избегать – именно поэтому тут стояла и пялилась в окно.

Но иногда само не рассосется, гнойник нужно вскрывать, как бы мерзко ни выглядело его содержимое. Потому сумку на плечо, и вперед.

Скрипнула дверь подъезда, заверещали на улице вставшие на крыло ласточкины птенцы. Пахло вчерашним борщом. Стены, выкрашенные голубой эмалью, местами облупились, и древний пацифик превратился в птичью лапку, хуже всего пришлось гигантской надписи «Панки Хой», где отвалилась буква «о» и частично «й».

Так же, как в видении, колышутся листья магнолии, в остальном все не так. На третьем этаже я сунула ключ в замочную скважину нашей коричневой дерматиновой двери, но она оказалась незапертой, хотя мать всегда держит ее закрытой, а ночью еще и на цепочку заставляет закрывать.

Из кухни донесся материн смех, деланный и скупой. Голос Дроздова в моей голове проговорил: «Сейчас вы наблюдали поведение, нехарактерное для хищников данного вида». Мать старалась кому‑то понравиться. Не настаралась за девятнадцать лет?