Значит, все-таки это был не сон, а видение, и, если верить Болвану, дома нас ждет сюрприз.

Заодно и проверим, стоит ли к нему прислушиваться, потому что предсказанную погоду можно списать на совпадение.

Конец первой части.

Последний день в деревне я проводила так, словно он был последним в моей жизни. На рассвете подоила коз и – сразу на велик, нарезать круги по окрестностям, смотреть, как просыпается солнце и золотит желтеющие холмы, как вспыхивают росинки на листьях подорожника.

Внутренний логик напоминал, что я взрослая, а веду себя, как ребенок, потому что будто бы поехала в санаторий, где с меня сняли ярмо обязательств. «Должна, должна, должна. Сделай! Быстрее, лучше… Лучше!» Всю жизнь я тащила воз, не поднимая головы и не догадываясь, какой он тяжелый. А теперь я, как рабочий, который, отпахав год в две смены, поехал в отель, где все включено.

Хочешь – пирожное, хочешь – мороженое. Хочешь – на велике. До ночи кататься? Да пожалуйста! Ничего не делать? Не делай. Моя помощь по хозяйству – желание, а не обязаловка…

– Алена! – окликнул меня Никита ломающимся голосом.

Я чуть в траву не улетела, притормозила педалькой назад, спешилась. Он остановился рядом, потупился, перетаптываясь с ноги на ногу, краснея и не зная, куда девать глаза. Кажется, мне сейчас будут признаваться в любви.

Почти все девушки моего возраста мечтают нравиться парням. Не встречаться с ними по‑настоящему, а просто пройтись, чтобы все видели: у нее есть парень, она крутая. До настоящего у меня был Эд в мечтах. А сейчас мое сердце кровью обливалось, невозможно было смотреть, как мучается ребенок, в меня влюбившийся. Мой нереализованный материнский инстинкт падал в обморок.

– Алена, – наконец выдохнул он. – Я… в общем… Ты… ты очень классная, вот!

Он уставился на меня, как приговоренный на палача.

– Спасибо, Никита! – мягко улыбнулась я. – Мне очень приятно, правда.

Воодушевившись, он выпалил:

– Давай встречаться!

– Никита… я сегодня ночью уезжаю и неизвестно, когда приеду снова. У меня очень строгая мама. Зачем тебе девушка, которая не просто в другом городе живет – в другой стране.

– А Крым – разве не Россия? – удивился он.

Я помотала головой, вздохнула.

– Ну и что! Мы будем писать друг другу письма. Это же так круто! Скоро начнутся грибы, вот, после дождя дня два… Хочешь, я тебе посылку пришлю? У вас там есть грибы?

– Наверное. Бабки что‑то продают. Маслята вроде, я не хожу за грибами, мама не пускает. Я учусь весь день и играю на пианино.

– Зато у вас там море. Я ни разу на море не был, – пожаловался он и размечтался: – Через два года я смогу работать в поле, соберу денег и приеду! И как искупаюсь. Ты покажешь мне море?

– Два года – очень долго. – сказала я, думая, как ответить, чтобы его не расстраивать. – Ты можешь встретить другую девушку, настоящую, которая близко, а не невесть, где…

– Не встречу! – тряхнул головой он. – Ты лучше всех!

– Никита, два года – много, я не хочу тебя ограничивать, и обещаний давать не нужно. Давай дружить пока, писать письма. Звонить, если получится. У тебя есть телефон?

Никита скис, опустил голову.

– Он только возле почты. И на почте.

– Значит, письма! Это так романтично.

Поднял подбородок, воспрянул, я продолжила:

– Через два года встретимся и посмотрим, нравимся ли мы друг другу, вдруг уже нет? И такое бывает. И тогда решим, встречаться нам или нет. По рукам?

Я протянула руку, Никита коснулся ее и замер. Ладошка у него была холодной и мокрой. Волновался, бедолага, мне казалось, я слышала, как колотится его сердце. Появилась Анька на велике и спасла меня. Никита покосился на нее с неприязнью, но ничего не сказал, только засопел. Анька тактом никогда не обладала, и прокричала:

– Тили‑тили тесто! Горько! Горько!

Но смолкла под укоризненным взглядом друга.

– Поехали на речку прыгать с тарзанки! – нарушила я неловкое молчание и полетела по дороге, сверкая сбитыми коленками.

Лето! Просторы! Свобода! Что еще надо для счастья?

На обед я не приехала, мы исколесили все окрестности, обнесли вишни и получили нагоняй от злой бабки, хотя вишни были ничейные, и я поняла, где заканчивается детство, а начинается взрослость: в моменте, когда начинаешь сопереживать пожилым женщинам, которые гоняют с деревьев детей, ломающих ветки.

Разъехались мы в шесть вечера – Аньку позвали домой – но условились встретиться в девять, чтобы проводить меня.

Папа спал перед тяжелой дорогой. Грустная бабушка собирала нам в дорогу еду: оборачивала пергаментной бумагой сало, колбаску прикопченную, банки варенья…

Малиновое и клубничное – эти знания пришли из вещего сна, и мне сделалось не по себе, я будто бы смотрела будущее, которое на самом деле – прошлое.

Завернув колбасу и сало, бабушка проговорила задумчиво:

– У меня бутылки со льдом в морозилке, оберну полотенцем – и нормально довезете.

Хотелось сказать, чтобы разделила гостинцы на две части – половину заберут таможенники, и не постесняются, скоты. Со временем они нагуляют жирок, как и менты, и перестанут трогать мелочь типа нас, в отличие от коллег из сопредельной, которые продолжат драть три шкуры со всех и карманы выворачивать. Даже с бомжей хоть шерсти клок состригут.

Бабушка очень старалась показать, что ей весело, но не получалось. Она расплакаться была готова из‑за того, что мы так быстро уезжаем. Потому я встала, обняла ее и шмыгнула носом.

– Бабушка, а давай поплачем! Нам же грустно. Поплачем, а потом пообещаем скоро увидеться.

Как же хотелось позвать ее к нам в гости! В конце сентября, когда тут уже во всю осень, а у нас лето. Прогуляться по набережной, показать мои укромные уголки, угостить ее медовой пахлавой и чурчхелой с гранатовым соком! Пока звать было некуда, нашу квартиру охраняет Цербер. Но я тешила себя мыслью, что все обязательно изменится.

Не знаю, плакала ли бабушка, но я слезу пустила. Все будет по‑другому, я была в этом уверена, но все равно грустно. Ведь я ее похоронила и оплакала, и прошло с тех пор не пять лет, а двадцать. Когда понимаешь, как хрупка человеческая жизнь, начинаешь ценить и жалеть близких по‑настоящему, особенно тех, кто уязвим.

Потом мы пили чай из собранных недавно трав, и бабушка завернула мне их с собой, ели сырники со сметаной. Незаметно переместились в комнату, и я попросила фотографию, где они с дедом и трехлетним папой. Бабушка достала конверт с копиями, и я отобрала все, что понравится. Тут нашлась и наша с Мариной фотография: Марине шесть, она набычена и сурова, а я заливаюсь смехом. Если знать правду, то мы становимся еще более непохожими, чем на первый взгляд. Эту фотографию я, конечно, забирать не стала. Пожалела, что не привезла наши современные, которые делала сестра на свой «Кодак», купленный за пятьдесят гривен, которые она целый год откладывала со стипендии.

Потом я собрала свои вещи, все везде проверила. Было ужасно грустно, но я утешала себя тем, что вернусь, и бабушка в гости приедет, на пару дней оставив живность на соседку, и все у нас будет хорошо.

В условленное место я вышла к фонарю. Из тени вышла Анька‑Корефанка, козырнула.

– Товарищ сержант, вы уезжаете?

– Так точно, – улыбнулась я и раскрыла руки для объятий.

Корефанка повисла у меня на шее и зашмыгала носом.

– Я, я… буду скучать, – проговорила она сквозь слезы. – Ты ж еще приедешь?

Я крепко стиснула ее тощее тельце.

– Конечно приеду, куда ж вы без меня!

Сзади неслышно подошел Никита. Он переминался с ноги на ногу, что‑то пряча за спиной.

– Вот, – сказал он и протянул букет полевых ромашек. – Это тебе.

Захотелось его обнять, но я решила, что нет, после такого я точно буду обязана выйти за него замуж.