Ден закончил играть, прижав струны ладонью к грифу.

Папа не сдержал эмоций:

– Денис, браво! Что это за произведение?

Ден улыбнулся и посмотрел на огонь:

– Импровизация. Я сочиняю музыку.

Папа зааплодировал, мы подхватили. Все, Ден вырос в его глазах из физрука в возможного зятя.

Посмотрев на часы, папа перевёл взгляд на Марину с Деном, потом на меня с Таней:

– Ребята, я, наверно, пойду. Вы тут со мной и расслабиться не можете.

– Куда ты пойдёшь, уже темно? – попыталась остановить его Марина, но в голосе послышались фальшивые нотки.

– Да пока мама думает, что мы в походе, съезжу к приятелю. Посидим, пива выпьем в кои‑то веки. Если я раньше переживал, как вы будете тут без меня, то сейчас я вижу, что вы в надёжных руках, – он кивнул на Дена и протянул руку. – Приятно было познакомиться, Денис!

Ден пожал руку:

– И мне очень приятно. Вам фонарик нужен?

– Спасибо, у меня есть, – отказался папа. – Да и зачем, когда такая луна! Каждый камешек виден. Всё, молодёжь, отдыхайте, не шалите. Завтра я к вечеру за вами приеду.

Он накинул отощавший рюкзак и поспешил к машине.

А я посмотрела в звёздное небо и ещё раз мысленно поблагодарила за день исполнения желаний.

В природе наступила пересменка: день отступал, передавая дела ночи, и она перекрашивала мир по‑своему.На востоке уже разливалась чернота, но горы еще были очерчены розоватым ореолом, а над нами растекся непереносимо‑прекрасный ультрамарин. Самое красивое небо – не днем, а перед наступлением ночи.

Цикады смолкли, зато запели сверчки; ветер успокоился, и листья больше не шелестели, зато звуки стали гулкими, громкими. Доносился хохот компании, расположившейся за валунами вдалеке, у нас появились соседи, разбившие лагерь в лесу чуть выше, доносились пьяные голоса и женский смех. Я молилась, чтобы они не врубили музыку. Шансон под ухом – и праздник испорчен. А так хорошо! Море шепчет, а вдалеке трещат скалы, словно великан во сне скрежещет зубами.

Раздался мужской храп, тихонько переговаривались женщины, и я успокоилась: соседи нам достались деликатные. А может, просто волшебное место пускает только хороших людей, остальные чувствуют себя не в своей тарелке, и им тут не нравится. Поэтому ни одна, ни другая компания не осквернила тишину шансоном. Вдалеке запели «Все идет по плану», потом – «Прогулки по воде».

Линия заката погасла, и ночь вступила в свои права. Воздух постепенно остывал, пропитываясь солью и йодом. Костер потрескивал и выстреливал искры. Ден играл на гитаре, а мы сидели на расстеленном покрывале, слушали и как загипнотизированные смотрели на языки пламени. Правду говорят, что на огонь можно смотреть вечно – он успокаивает, сжигает все тревоги и дневную суету.

Марина прикорнула, положив голову на ноги Дена, он оставил гитару и повел ее в палатку, да уже и не вышел – влюбленные уснули.

Высыпали звезды. Голоса начали стихать, петь прекратили, и вскоре мы остались вдвоем посреди тишины. Легли на покрывало, глядя вверх. Таня сжала мою ладонь и прошептала:

– Спасибо за поход! Это просто волшебно.

Мы немного полежали, наслаждаясь моментом, потом Таня слегка тронула меня за плечо и кивнула в сторону моря.

– Пойдем?

– Пойдем, – согласилась я, и поднявшись, мы побежали к воде, прихватив полотенца.

Темное море манило, дышало влажным теплом, звало шепотом волн.

– А давай понудим? – шепнула подруга.

– Что сделаем?

Я сначала не поняла. А потом как поняла! Да, это был вызов. Этого я тоже никогда не делала. Я впала в ступор. Мерзкий старушечий голос скрежетал: «Извращенка! Девка‑то с червоточинкой». Молодой и звонкий голос возражал: «Что в этом плохого? Никто не увидит – берег пустой, все спят». И опять старуха: «Сначала голой купаться, потом на групповики ходить. Позор!» И уже я заткнула старуху, вспоминая древнегреческие статуи, картины с обнаженными женщинами. Нет там никакого эротизма и извращений, они просто красивые!'

– А если нас увидят? – все же перестраховывалась я.

– Ой, я предложила искупаться нагишом, а не понудить в прямом смысле! – хохотнула Таня, сбросила с себя одежду и плюхнулась в воду.

Брызги разлетелись серебряными звездами.

– Давай ко мне! Это так круто! – заманивала меня подруга, перевернувшись на спину. – Просто балдеж! Говорю тебе, никто тебя не увидит, если только крабы.

Эх, и хочется и колется!Была ни была! Я отошла немного в сторону, туда, где крупный валун бросал тень на воду, быстро сняла одежду. Ветер провел по телу будто бы мягким шелком. Я распустила волосы, чтобы они закрыли спину и грудь, и поняла, что стесняюсь‑то саму себя!

Осторожно ступая по скользким камням, я погрузилась в воду, оттолкнулась, и от меня разбежались волны, состоящие из искр. Таня плыла впереди, оставляя за собой светящийся шлейф, как комета. От восторга стало больно дышать, воздух застрял в груди, желая вырваться криком восторга

– Вот, видишь, – шепнула Таня, – никто не умер! Поплыли!

– Я сейчас умру… от восторга, – говорила я, закручивая в воде звездный вихрь.

Искорки сразу гасли. Стоило шевельнуться, и тело вспыхивало, мы скользили по черной воде, как живые факелы, и от восторга хотелось плакать.

– Лёська, – восторженно шептала Таня, – твои волосы… Они горят!

Она ушла под воду, закрутилась, как резвящийся морской котик, заворачиваясь в жидкий морской огонь. Вверху звезды, внизу звезды, Господи, как же красиво! Спасибо‑спасибо‑спасибо!

Мы отплыли от берега, перевернулись на спину и застыли посреди черноты. Луна зашла за гору, позволяя звездам сиять в полную силу. Мы лежали на воде, любуясь Млечным путем, опоясывающим небо. Оно было таким низким, что казалось, если протянешь руку, можно захватить горсть звездной серебристой пыли и перемешать с водой. А может именно так и появилась лунная дорожка?

Дыхание сбивалось, по щекам катились слезы.

– Представляешь, какие мы мелкие? Просто крупинки во Вселенной, – тихонько говорила Таня. – Нет, не крупинки – молекулы. Так бы тут до утра и лежала, но холодно.

Я прислушалась к телу и поняла, что дрожу, потому мы поплыли к берегу. Я вылезла и обмоталась полотенцем. Таня вышла, не стесняясь, и так и запрыгала в чем мать родила на одной ноге, пытаясь удалить попавшую в уши воду. Наконец тоже обернулась полотенцем, и мы пошли к костру греться. Марины и Дена не было, гитара сиротливо лежала, нужно будет забрать ее с собой. Немного обсохнув, мы переоделись и, поняв, что проголодались, принялись уничтожать остатки шашлыка и овощей.

Из палатки высунулась Марина.

– Нам оставьте немного! – то ли попросила, то ли пригрозила она.

Следом выглянул Ден. Они вышли из палатки и присоединились к нашей трапезе.

– Поели, можно и поспать, – лениво потянулась Таня, поглядывая на палатку, – пойдем?

Спать хотелось, но терять драгоценные минуты этой ночи – нет, тем более, Ден взял гитару, провел по струнам.

– Ну что, споем?

Я узнала «Мусорный ветер», который благодаря Марине знала наизусть.

– Да, только давайте тихонько, чтобы не будить соседей.

Ден вступил первым. У него был приятный бархатный баритон. Было слышно, что он профессионально не занимался, но обладал очень приятным тембром, который очаровывает и заставляет вслушиваться в каждое слово. Ден пел легко, не пытаясь форсировать звук, иногда переходил на шепот. Я так заслушалась, что забыла, что надо петь, и включилась только в припеве.

– Дым на небе, дым на земле, вместо людей – машины…

Безусловно, это не моя тональность и голос зазвучал по‑детски звонко там, где нужно добавить глубины и низов. Надо срочно начинать заниматься и подключать грудной резонатор. Мне не хватает глубины и объема звука, этой самой «взрослости» голоса – частая проблема молодых исполнителей. Я перешла на субтон и подстроила второй голос. Вот, уже зазвучало интереснее. Мои звенящие верхние нотки подкрашивали сочный баритон Дена. На втором куплете подключилась Марина. Никогда не вслушивалась раньше в ее голос – низкий и немного приглушенный альт. Для женщин редкий. Я всегда мечтала о низком голосе, мне казалось, что с таким тембром петь можно гораздо более разнообразный репертуар, чем доступен мне с моим сопрано.